Лед Бомбея
Шрифт:
– Когда вы встретитесь с Мирандой, – крикнул мне вдогонку Калеб, когда я несвойственной мне напряженной походкой шла в сторону выхода из студии, – спросите у нее, пошел ли ее сынок в папочку? А как вы сами думаете, этот ген передается по наследству, подобно умению получать истинное наслаждение от музыки?
Мой голос прозвучал резче, чем я рассчитывала:
– Какой ген?
– Подобно умению получать истинное наслаждение от музыки, – повторил он, и я поняла, что ему понравилась моя реакция, – получать такое же наслаждение от убийства. Вам следует более внимательно пересмотреть
– СВЕТ!
Холодный вольфрамовый свет озарил другой ее участок.
– СНЕГ!
Незримая для камеры рука развязала и опрокинула на площадку муслиновый тюк разноцветного конфетти.
– Кому пришло в голову положить туда цветную бумагу?! – загремел из темноты разгневанный голос Мистри. – Я же говорил вам: белый, белый, БЕЛЫЙ!
Последнее, что я увидела, покидая студию, – слабое флуоресцентное свечение букв на спинке его кресла: РЕЖИССЕР. Чтобы все знали, кто здесь хозяин, даже тогда, когда свет совсем погаснет.
11
Мой уход со студии был несколько неуклюжим, как это частенько случается с уходами. Поблизости не оказалось ни моего автомобиля, ни дружелюбного охранника, а за пределами небольшой полосы электрического света, сочившегося со съемочных площадок «Ледяного дома», начиналась темнота. Свет! Мне показалось, что я почти слышу голос Мистри и глухой звук падающего противопожарного занавеса.
В это мгновение Главный Небесный Режиссер запустил дождь, и крупные его капли, теплые, как слезы, долетели и до меня. Две минуты я провела у входа, подсчитывая попадавшие в меня капли дождя и надеясь на то, что наконец появится мое такси.
– Последствия муссона, Бомбей, четвертое июня... – бормотала я в микрофон. Затем добавила: – Или, может быть, просто дождь. – Когда начинается одно и кончается другое? Даже Неру жаловался, что никто не может ему этого сказать. Муссонные дожди в Бомбее, говорил Неру, могут начинаться с помпой и громыханием гроз, опрокидывая на город свои щедрые дары, а могут входить в него, крадучись, незаметно, как ночной вор.
И когда стало ясно, что мне не суждено дождаться рыцаря с зонтиком, я подняла над головой рюкзак и попыталась пробежать те четыреста метров, что отделяли меня от ворот студии, хотя это оказалось не таким уж простым делом.
Проезд на студию уже успел превратиться в поток жидкой грязи, возвращавший его к исходному состоянию прибрежной полосы, заливаемой во время прилива. Было уже настолько темно, что приходилось нащупывать дорогу сквозь слой скользкой грязи до щиколоток, сначала осторожно продвигая вперед одну ногу, а затем другую, вспоминая при этом о том, как любили кобры плавать по нашему саду, затопленному первым муссонным ливнем.
Когда я находилась где-то на полпути между «Ледяным домом» и воротами, рев дождя немного поутих. Я оглянулась, услышав звук шагов за спиной, и увидела мужчину, у которого волосы прилипли к голове от свежей ярко-красной крови, стекавшей
– Не бойтесь, это не настоящая кровь. – Мужчина вытер руку о грязные джинсы. В другой он держал зонт. – Мистер Калеб послал меня. – Он раскрыл зонтик у меня над головой, воспользовавшись близостью, чтобы повнимательнее меня рассмотреть. – Вы говорите о Сами с Чоупатти? Я друг, Роби. Я вижу вас на пляже.
– А вы... звезда в... этой разновидности киноискусства?
Из-под его бутафорской крови и синяков, наложенных с помощью грима, проглядывали тонко очерченные черты настоящего киногероя.
– О нет! – Я почувствовала, что мое предположение его шокировало. – Звездой у нас может быть только крупный мужчина, тем более героем. А я всего лишь мелкий негодяй. Недостаточно крепок и здоров для истинного героя. До того как мистер Калеб дал мне эту работу, я работал на пляже Чоупатти. А Сами много раз приходил со мной на бхел пури. Меня зовут Роби.
– Мне очень жаль вашего друга.
Мы уже почти дошли до ворот.
– Пожалуйста, мисс, – сказал он тихо, – будьте осторожны. Не ходите поздно вечером по пляжу Чоупатти. И не беседуйте с разными людьми о Сами.
– Это шутка Мистри? – спросила я. Эпизод сильно отдавал его сценарным стилем – грубая проза жизни с витиеватыми намеками на пикантные непристойности. – Передайте ему, чтобы он шел подальше со своими предостережениями. Передайте ему также, что готическая мелодрама никогда не принадлежала к числу моих любимых жанров. Она слишком похожа на реальность.
Я вынырнула из-под зонтика и пробежала последние несколько метров под дождем. За спиной у меня раздавался взывающий голос Роби:
– Мисс! Мисс!
Запрыгнув к проезжавшему мимо велорикше, я сказала:
– Отель «Риц», пожалуйста.
Рикша обернулся.
– Через Ворота Индии? – переспросил он. – С Башнями Молчания, где парсы оставляют тела своих мертвецов, чтобы их пожирали стервятники? Без дополнительной оплаты.
– На этом?! – прорычала я. – Вы с ума сошли?
– Я всего лишь выполняю свою работу, мадам. И незачем кричать.
Рикша вывез меня из тихих боковых улочек на одну из центральных городских магистралей, запруженную автомобилями. Когда же мы доехали до Хутатма-Чоук, бомбейского Пиккадилли, он прокричал мне:
– В прежние времена «Флора», в прежние времена фонтан «Фрер». – С этими словами он обогнул очередную автомобильную пробку, проехал мимо статуи, у подножия которой сидел человек, окруженный плакатами, предлагавшими аюрведические способы лечения «ревматизма, выпадения волос, грибковых болезней, свищей и половой слабости».
Затем нашу шаткую повозку, подобно вирусу в потоке крови, вынесло на шумный проспект. Бесчисленные машины, оглушительно сигналящие со всех сторон. Каким-то чудом нам удалось увернуться от расписного афганского грузовика. Парень на скутере с семейством из трех человек, сжавшимся на переднем сиденье, пронесся наперерез переполненному автобусу.