Лавина
Шрифт:
Пошел дождь, вода с намокших волос стекала мне на лицо и затылок, клочья тумана из долины Рура тянулись навстречу холмам и исчезали на гребне темного леса. Держа в руке револьвер, Матильда не сходила со своего места, по ее лицу тоже бежали струйки дождя.
— Так что же вы в самом деле хотите, уважаемая? — спросил Вагенфур.
— Я уже сказала, — ответила Матильда. — Предлагаю вам сделку. Вы прекращаете вмешиваться в заводские дела и тем самым в дела моего отца, а я забуду, каким образом гранд-дама попала в гараж в Дюссельдорфе, а Хайнрих Бёмер на
— А где доказательства ваших обвинений?
— Гебхардт может это подтвердить под присягой.
— Этот фантазер и пустомеля? И вообще жалкая личность.
— Однако вы обещали этому пустомеле, что сделаете его директором завода. Сомневаюсь, понравилось бы это вашей головной фирме в Америке. Но ей, бесспорно, не понравится — если она об этом узнает, — что вы взяли на службу Цирера и под его именем основали собственную фирму. Американцы не любят шуток в делах, это вы сами знаете.
Сырость и холод проникали сквозь одежду, пальцы у меня окоченели. Дождь хлестал в лицо, порывистый ветер гнул кусты и ветки; Матильда, казалось, ничего этого не замечала. Она стояла, как изваяние, которому нипочем ни жара, ни холод. Она уже не выглядела изящной, привлекательной, желанной: ее волосы космами свисали на лицо, она сурово разглядывала Вагенфура и все еще держала в руке револьвер.
И тогда произошло нечто невероятное: Цирер, сидевший в машине Вагенфура будто сторонний наблюдатель, пересел на место водителя, включил зажигание и поехал. Перед террасой он повернул, медленно проехал мимо нас, выехал из ворот и скрылся на дороге, ведущей к реке.
— По-моему, один уже за бортом, — сказала Матильда.
Вагенфур сделал два шага к воротам, как будто хотел догнать свою машину, потом повернулся к Матильде.
— Я не имею никаких дел с заводом Бёмера, — сказал он. — И не хочу больше их иметь. Передайте это вашему отцу. А теперь оставьте меня в покое.
— А какие вы даете гарантии?
— Я же вам только что сказал.
— Вы что, считаете меня дурочкой? Ваши устные гарантии оборачиваются колокольней и гаражом.
— Уберите наконец револьвер. То, что вы делаете, — это вымогательство. Я вас предупреждаю.
— Можете мне не угрожать, ведь вы конченый человек, — ответила Матильда. — Я расскажу в Совете предпринимателей о ваших методах. Те из ваших коллег, кто еще не утратил хоть каплю порядочности, больше никогда уже не появятся рядом с вами, во всяком случае на виду у всех. А ваша американская головная фирма выбросит вас как отребье, если узнает правду… Пошли, Вольф, оставим его. Я думала сначала, что имею дело с серьезным противником, а встретилась с ничтожеством. Передайте от меня привет Зиберту, и пусть он пришлет мне свой прейскурант. Может, он мне еще понадобится.
Матильда сделала мне знак рукой, в которой все еще держала револьвер. Пока мы медленно шли к машине, она спрятала оружие в сумочку; мы сели и тронулись в путь.
В лесу на гребне холма, откуда в хорошую погоду можно видеть весь город, я остановился и выключил мотор. Дождь барабанил по крыше
— Пожалуйста, не надо сейчас музыки, — сказал я.
— Без музыки все равно не легче, — ответила она.
— И что теперь? — спросил я.
— Не знаю, — сказала она. — Вагенфур достаточно умен, он точно знает, что проиграл. Цирер удрал, Зиберт скроется. Спорю, что, если завтра мы поедем в Дюссельдорф на Берлинер-аллее, его фирмы там уже не будет, переехала неведомо куда. Но Вагенфур знает также, что у нас в руках мало бесспорных доказательств.
— Значит, он выкрутится?
— Почему бы и нет? Если только он оставит завод в покое, — ответила Матильда.
Нависшие над Дортмундом облака вдруг разорвались. Солнце высушило дождь, но оно было бессильно разогнать смрад, поднимавшийся из заводских труб.
— Звонил Шнайдер, этот пройдоха, — сказала Криста, когда я вскоре после обеда вернулся домой. — Он показался мне очень взволнованным. Сказал, что по важному делу. И просил тебя сразу же позвонить. Если бы ты вышел из этого дела, Эдмунд. Ты еще об этом пожалеешь. Ни один человек не скажет тебе спасибо за старания.
В смятении я пошел к телефону и уже хотел набрать номер Шнайдера, как раздался звонок.
— Где вы, собственно говоря, пропадаете, черт побери! Я уже мозоль на пальце набил, — крикнул Шнайдер. — Вы получили письмо?
— Какое письмо? От кого?
— От близнецов.
— Нет.
— Тогда слушайте меня внимательно, — сказал Шнайдер. — Они официально сообщают, что по истечении установленного договором срока продадут свои сорок процентов. Они великодушно предлагают правлению купить эти сорок процентов, если мы выложим ту же сумму, которую заплатил бы банк или другой солидный покупатель. Ну да ладно, это бы мы осилили. Большая часть, шестьдесят процентов, остается все равно у нас, и нам безразлично, кому вытачивать доходы, близнецам или банку. Но самое неприятное впереди. Близнецы упрекают меня и правление, что мы не поставили их в известность об анонимном письме и увольнении Гебхардта. Это письмо подтолкнуло их к окончательному решению продать свою долю, поскольку им претит все, о чем сообщалось в письме, и они не сомневаются в правдивости этих обвинений. А теперь самое потрясающее: близнецы рекомендуют снять фамилию Бёмера с названия фирмы и дать заводу другое наименование. Вы поняли?
— Понять-то понял.
— Я сейчас приеду. Через полчаса буду у вас, но в одном я уже убедился: наследники куда хуже, чем основатели фирмы.
— Вы тоже наследник.
— Знаю, — возразил Шнайдер. — Но один из наследников печального образа.
Криста прислушивалась к нашему разговору; когда я положил трубку, она вопросительно взглянула на меня.
— Через полчаса приедет Шнайдер, — сказал я.
— Не возражаю, если это надо. Но, пожалуйста, не устраивай из нашего дома проходной двор. Для деловых встреч есть контора.