Ларец
Шрифт:
– Парашка, так это ты про иго монгольское рассказываешь, – Нелли зевнула. – Никакая это была не нежить, а просто люди желтой расы. Дань мы вправду плачивали, покуда одолеть не смогли.
– Скажешь, не нежить. Старики сказывают, были те точь-в-точь Венедиктовские. Только я не о том. Худо тогда жилось, то сам в гости к нежити езди, гадость там всяку ешь-пей, вроде лошадиного молока прокисшего, то к себе их зови для почета. Пришлось царю и на свадьбу звать нежить-то, а куда денешься. Сели те за столы недовольные, что царь красавицу такую в жены берет. Ну закончился пир, проводили молодых в опочивальню. Легли
– Бр-р, – Катя передернула плечами.
– Пошла было царица ласковые слова мужу говорить, а тому еще страшней. Кажется, ровно мертвец с ним разговаривает, из гроба убежавший, а прикоснуться к ней боится, проверить, холодная она али нет. Тянет руку да невмочь, отдергивает. Так и закончилась ночь брачная. Наутро глядит молодой на жену венчанную – жива да красна, румянец на щеках играет. Только глаза, понятное дело, заплаканные, что мужу не угодила. Ну, думает, угорел вечор, вот и помстилось. На другую ночь осталися молодые в опочивальне вдвоем, хочет царь обнять новобрачную, да только опять перед ним мертвец мертвецом, только еще страшней прежнего. С перепугу за постелею спрятался от молодой жены. А наутро опять перед ним девица живая да писаной красоты. Долго так царь мучился, а потом отослал ее родителям. А на третью свадьбу уж сообразил нежить не приглашать, вот и вышло все ладком. Сглазили они вторую царицу-то.
– Вот нашли развлечение в небылицах, – недовольно заметил Роскоф.
– Ну не скажите, – неожиданно возразил отец Модест. – Случай сей описан в летописи. Только то был еще не царь, а Великий Князь Симеон, сын Иоанна Калиты. Супруга его, Ксения Феодоровна Смоленская, действительно была сглажена подобным образом на брачном пиру. Случилось сие в середине четырнадцатого столетия.
– Вечно Вы перевернете все с ног на голову, – Роскоф дотронулся рукою до черной балки потолка: для этого ему понадобилось лишь немного приподняться на носках.
– Или с головы на ноги. Экая новогодняя метель.
Снаружи вправду здорово завывало. Нелли клонило в сон, даже Парашина страшилка не взбодрила. Все вспоминалась ей утренняя переправа по льду, в верхних слоях которого спят себе неподвижные рыбы, белоснежная река и веселый страх оттого, что там, внизу, глубокая-преглубокая черная вода.
– Потроха святого Гри!! – Нелли проснулась мгновенно: избушку заливало через ледовое оконце яркое утреннее солнце. – Кто-то запер дверь снаружи!
Роскоф, заспанный и сердитый, ударил плечом. Дверь не отворялась.
– Кто-то, – Параша хихикнула, высунув лицо из мохнатой шкуры. – Вот вить не нравился мне вчерашний буран.
– При чем здесь буран, девочка? – Филипп потер плечо.
– Да занесло же нас! Замело снегом! Будем тут сидеть теперь до весны да сапоги жевать.
Сия перспектива явственно не воодушевила молодого француза.
– В крайнем случае прорубимся изнутри топором, – отец Модест улыбнулся. – Если раньше кто не выручит, не хотелось бы зря портить балаганчик.
– Добро, коли так, – Роскофу все же было явственно не по себе. Он еще разок уперся в дверь, но вновь тщетно.
Минул час, пошел второй. Вынужденное безделье тяготило.
– Уж
Нелли промолчала, трогая свалявшуюся противную косу. Цвет ее вместо золотого казался каким-то темно-русым. Ей хотелось в Пермь, чтобы вымыться в бане, посыпать чистые волоса свежею пудрой.
Отец Модест вытащил из-под лавки топор, которым Катя колола вечером лучину.
– Жаль окна, да придется, – сильные руки священника поигрывали грозным орудием.
– Эге-е-й! Есть кто живой?! – Через набухшую дверь голос прозвучал глухо, как из бочки.
– Есть!!! – нестройно отозвались все разом.
– Потерпите немного, сыщу ло-па-ту! – Кажется, голос все ж был молодым. И то ладно, старику копать дольше.
Судя по тому, что спустя некоторое время что-то твердое начало иногда стукаться в дверь, незнакомец взялся за дело. Немного неловко было рассиживаться сложа руки, покуда чужой человек трудится в одиночку ради их избавления. Однако ничего другого не оставалось. А избавитель, судя по стуку, не давал себе роздыху.
– Не надобно так спешить, мы все благополучны! – крикнул в дверь отец Модест.
– Да уж я скоро! – Голос стал слышней, а случайные удары казались все ниже.
Тем не менее минул еще час.
– Задумали девки пива варить,Коя хмелю, коя солоду мешок, -напевал в лад работе голос за дверью, и чем лучше слышна делалась народная песенка, тем ясней становилось, что поющий – человек из общества.
–
Катя в нетерпении толкнула дверь, и на сей раз она чуть подалась, хоть и не распахнулась.
– Пошли девки гостей зазывать,Коя тетку, коя дядюшку… -Дверь распахнулась, впуская мороз и яркий свет. На пороге, разрумянившийся до невозможности, вооруженный деревянной лопатою, стоял молодой человек годов девятнадцати. Несколько округлое лицо его казалось привлекательно. – С Новым годом и новым щастием! Осмелюся представиться честной компании – Никита Сирин, студент Московского Университету.
Глава V
– Гляжу – лошади под навесом томятся, а домок занесен. Где ж хозяева? Никак внутри! – Сирин за обе щеки убирал оленину: только мелькал в руке походный ножик.
В избушке вновь сделалось уютно, быть может потому, что она никого боле насильно не удерживала.
– Откуда изволите следовать, сударь?
– Прямым ходом из Первопрестольной. В Омск либо в Барнаул, сам не знаю покуда.
Нелли, успевшая уже полюбоваться на избушку снаружи, с любопытством обнаружила, что та походит на один сугроб, поставленный на другой. Первый сугроб намело кое-где почти под застреху у стен, второй являла собою крыша. Также обнаружила она, что вновь прибывший едет налегке: каурый его мерин, груженный лишь арчимаками, стоял под крытою коновязью. Неужто без кибитки хочет он добраться до Омска или до Барнаула? Да и что за странность такая, направляться столь далеко, не зная толком, куда именно?