Ларец
Шрифт:
– Что все чаще поговаривают католические богословы о том, будто-де дева Мария рождена не обыкновенною девушкой, а очищенной от греха? Отец упоминал, что, покуда стоит орден благочестивых доминиканцев, сия ересь не пройдет.
– Все величие подвига обыкновенной земной девушки, познавшей Благовещенье, постигшей предначертание родить Бога, сводят они к пустяку! – глаза отца Модеста сверкнули гневом. – Экая заслуга совершить подвиг, когда тебя заранее очистили от всего греховного! Подвиг безгрешной механической куклы! Где же тогда свобода выбора?
Нелли, однако,
– Так, значит, отче, от человеческого зла нельзя наверное укрыться молитвою, а от нечистой силы – можно?
– Именно так, маленькая Нелли, именно так оно и есть.
– А чего ж Вы тогда на дороге со шпагою на утукков кинулись?
– Так вить недосуг мне было разбирать, кто на тебя напал.
– Отче, но кто Венедиктов?
– Сказано, боги язычников – бесы. Никто не задумывается между тем, куда эти бесы деваются, когда язычники обращаются к свету. Меж тем долго могут они бродить по свету неприкаянными, в поиске эманации человеческих страданий, что составляют их пищу. Хомутабал – демон вымерших финикийцев, отменно жестокого народа.
– Финикийцев? – охнул Роскоф.
– Да, Филипп.
– Отче, но коли от нечистой силы оберегает нас молитва, так зачем надобна Вам помощь какой-то девчонки, дабы его уничтожить? – с недоверием спросила Нелли.
Отец Модест расхохотался с превеселым удовольствием.
– Тебе надобно перестать валять дурака, Нелли, когда ты воротишься в Сабурово, – ответил он что-то вовсе несообразное. – Сам поговорю я напоследок с родителями твоими, чтоб нанимали учителей. Досадно, когда разум логический слабо орошен знаниями.
– Так Вы не ответили.
– Сложно соотношенье молитвы и души, – отец Модест посерьезнел. – Первое – слова молитвы незыблемы, и преступны те, кто полагает, что хоть слово можно менять в ней якобы по веленью сердца. В сем смысле молитва – акт механистический. Но вместе с тем молитва и не каббалистическая механика, когда нет важности, кто произносит некую формулу. Сказано, что вера движет горами. Тем сильней молитва, чем боле очищено сердце того, кто ее произносит. Хомутабал – крупный демон, и поразить его могла бы разве что молитва святого праведника. Но я не святой праведник, маленькая Нелли, а самый обыкновенный грешный человек, быть может только лучше других просвещенный и обученный. У меня не раз доставало силы одолеть молитвою его слуг, более мелких бесов. Но такого старого демона, нет, я не готов. Посему и придется нам выведывать его секреты.
– Отче, а почему нельзя Вам убивать? – вмешалась, наконец, Катя.
– Ах, дитя, ты вить оказала мне услугу, за которую я не могу тебя благодарить. Верно, все складывалось к тому, что мне пришлось бы стрелять в того человечишку, нето могли мы всериоз потерять нашу Нелли.
– Но отчего Вам нельзя убить этакую дрянь?
– Оттого, что сия дрянь – человек. Священник не может быть человекоубийцею, Катерина, даже если сразит кого невольно. За сей грех он отвергается от величайшего волшебства на свете – он не может больше служить Божественную Литургию.
– Но
– Так не страдать же Нелли из-за того, что мне горько пришлось бы перестать быть священником? Разве священников без меня мало? Я ушел бы в монахи, да и все.
– Ну так можно было б и доброе слово сказать, – Катя надулась.
– Не жди. Никогда не пытайся переложить на себя чужой ноши, взять чужой грех. Это худая услуга.
– Так мне вить ничего не стоило, я небось не священник! А убить его – так он заслужил!
– Боюсь, сейчас ты еще не можешь этого понять, Катерина. Но не таи обиду, я прав.
– Да выживет негодяй, не так его сильно и задело, – брезгливо наморщился Роскоф.
– О том я и молюсь, но не ради презренного бесовского слуги, а ради нашей Катерины.
– Да, вот еще, отче! – Слабость прошла вовсе. Нелли сидела уж на диване, между Филиппом и Парашею, забывшей о поварских хлопотах. – Уж коли крысятник этот Панкратов мог со мною вместе улизнуть в ту щель, так чего ж он стоял-дожидался, выстрелит кто или нет?
– Из страха, дитя. Сия паутина опутала его бедную душу так, что уж он и забыл, как некогда привела его в слуги Хомутабала выгода. Страх теперь имеет над ним в сравненьи с выгодою куда большую власть.
– А другая служанка его? Лидия Гамаюнова?
– Та, что сидела в доме? – Роскоф невольно коснулся изрядной царапины на щеке.
– Ты еще расскажешь о ней. Но думаю, что и она живет в страхе, даже если обманывает себя на сей счет.
– А каша-то простынет, – опомнилась Параша. – Небось голодные все?
– Да уж, каши нам наесться надобно, – отец Модест легко поднялся на ноги. – Очень много каши нам надо бы съесть, прежде чем пускаться в путь.
– Куда? – одновременно спросили Нелли и Роскоф.
– Далече, друзья мои. Путь наш – на много недель. Но он приведет нас в такое место, где можно будет лучше, чем где бы то ни было, заняться секретами Сабуровского ларца.
КНИГА ВТОРАЯ
Глава I
Что же, увидать златоглавую первопрестольную Москву Нелли на сей раз не было суждено. От Твери путь лег, по указке отца Модеста, на юго-восток, скорей притом к востоку.
Неделю пришлось, отъехав проселочными дорогами, дожидаться в крытою соломой черной деревеньке, покуда установится санный путь. Скучать, впрочем, не приходилось, слишком уж много надлежало поведать друг другу вновь обретенным друзьям. Нелли рассказывала о том, как удалось старухе-девушке Гамаюновой познакомиться с нею у дома Венедиктова, как по собственной же глупости отослала она той пустой ларец и сообщила о Твери, как появилась Лидия в Новгороде и увлекла Нелли в подземный ход – прямо в руки Венедиктову. С ужасом слушали Параша и Катя рассказ о гибели Псойки. Подруги же наперебой повествовали Нелли об удивительной истории Георгия, сына Соломонии Сабуровой. При сих рассказах отец Модест утыкался в книгу с греческими буквами.