Лабиринты рая
Шрифт:
Нос болел. Мне еще ни разу не разбивали нос. Больно, но боль была мне приятна, потому что она была настоящей. Настоящей и моей.
Я оставил ее в покое.
Кто-то сказал, что смерть – наивысшая реальность. Все умрут.
Что сейчас делают бушмены в Калахари? Ничего. А сепаратисты в Квебеке? Тоже ничего. Я думаю, впервые на планете Земля всех до единого людей объединила одна цель, они ничего не делают, они кормят падальщиков. То есть сейчас они – Питательные. Миллиарды китайцев подкармливали ромашек. Миллиарды, но можно было сказать, сотни
Земля опустела.
Как говорят, смерть – великий уравнитель.
Мертвы иудаисты и христиане, мусульмане и буддисты, индусы и атеисты. Никто не выжил. Умер папа римский, умер Ницше, доктор Эллисон тоже умер. Все они лежат в ящиках. Тут мне пришло в голову, что я тоже побывал в ящике, но ящик этот даже не был реален.
Итак…
Можно было бы назвать это концом света, но ведь свет по-прежнему существовал, правда, в нем не было людей.
Можно было бы назвать это концом цивилизации, хотя цивилизация все еще существовала в ГВР.
Это был конец моих иллюзий, и меня это чертовски радовало.
Они врали мне с самого первого дня, и где-то в глубине моего параноидного сердца я всегда это чувствовал. Я не смог бы проверить это, не мог дотронуться рукой, но я знал – что-то не сходится. Меня преследовали мысли о жизни после смерти. Интересно, почему? Да потому что моя жизнь выглядела неправдоподобной.
Я был прав!
И чем больше я вспоминал ту жизнь, тем больше изъянов в ней находил. Мои родители были такими же ограниченными персонажами, как Дарвин. В них не было необходимости, по крайней мере большую часть времени они не были мне нужны. В целом они были неплохими для пары программ, были даже по-своему хороши. Правда, линию их поведения недоработали, они без колебаний подталкивали меня в Гедехтнис. Следовательно, они больше для меня не существовали. Я легко могу перерезать эти нити и раскрыть свое собственное "я". Потому что я особенный. И не в бытовом смысле.
Объясню.
Каждый идиот идет по жизни, воображая, что он особенный. Подобное солипсическое самомнение выражается в том, что человек воображает себя центром вселенной, будто весь мир вертится вокруг него. С этим рождаются? Возможно. Когда вы замечаете в себе признаки тщеславия, вы думаете, что со временем вы сможете себя преодолеть. Хотя навряд ли это кому-нибудь когда-нибудь удавалось. Монахи-буддисты тратят целую жизнь, чтобы избавиться от самомнения. Сделать это очень трудно. Нельзя полностью исключить вероятность, пусть совсем крошечную, что весь мир существует лишь в нашем сознании. Я – звезда этого шоу, все остальные – только массовка. Когда я умру, все исчезнет.
«После меня хоть потоп», – так, кажется, сказал Луи XV. Когда я уйду, ничего не останется. И какое мне дело до этого?
Нам Гедехтнис пытался внушить ощущение собственной неординарности с самого начала. Когда мы были маленькими, мы пели хором вместе с Маэстро: «Я особенный! В моей жизни есть цель'»
Особенный? Я? Ну конечно, продолжайте, создавайте мне самоуважение.
Я особенный, потому что я – не один из вас. Я – не человек. Наши ДНК похожи?
Я – нечто новое.
И ты, Эллисон, ты хочешь, чтобы я одновременно не был человеком, чтобы выжить, и был им в достаточной степени, чтобы захотеть помочь человечеству? Ты думаешь, это возможно?
Что-то в моей душе умерло в том виртуальном гробу, это – первый день моей блистательной жизни после смерти. Ислам утверждает, что человек живет ради следующей жизни. Следующая жизнь реальнее, ярче предыдущей. Со мной все происходит именно так.
У меня было ощущение, что мир принадлежит мне. Я чувствовал себя здесь лучше, чем когда бы то ни было и где бы то ни было раньше.
В этом предприятии у меня есть партнер: психопатка, которая только что разбила мне нос.
Она разглядывала себя в металлической опорной балке. Я поспешил заверить ее, что сожалею о случившемся. Я никогда не бывал в подобной ситуации, не знаю, почему мне показалось это смешным. Видимо, сработал защитный механизм. Дурацкий защитный механизм. Я вовсе не собирался ее пугать или дразнить.
Она не ответила.
Она и не доставала диски.
– Кто это? – спросила она, глядя на свое отражение. – На кого я, черт побери, сейчас смотрю?
Я сказал ей, что она все та же Фантазия, что и раньше.
– А что у меня с лицом?
«Это твое лицо, – хотел я сказать ей. – Это твое реальное лицо, а то другое – виртуальный шаблон».
Можно было, конечно, так и сказать, но она это знала. Я сказал, что с ней ничего не случилось.
Я сказал, что она симпатичная.
– Нет, не симпатичная, – отрезала она, отвергая мой комплимент с упреком. – И ты многое потерял.
Я пожал плечами.
– Конечно, важно то, что находится здесь, – добавила она, показывая на свою голову. – Но это не значит, что я знаю, что там.
– Давай покажу, где мы находимся.
Я провел ее в вестибюль.
– Гедехтнис – многонациональная компания, но основные холдинги находятся в США и Германии. Так что можно сказать, мы – смесь американской изобретательности и немецкой инженерии. Ха, ха. Похоже, бункеры «Элизиум» и «Шангрила» находятся в Северной Америке, «Меру» – в Бельгии, а «Валхалл» – в Германии.
– А мы в каком?
– В «Дилмуне», – ответил я, похлопав по титановой переборке. – Мы – часть плана повышенной предусмотрительности. Гедехтнис хотел иметь гарантию, что хотя бы один мужчина и одна женщина выживут. И это мы.
Я подвел ее к иллюминатору.
– Это Земля, – сказала она.
– Мы на орбите.
– На орбите, – повторила она ошеломленно.
– Это капсула – орбитальная станция.
Она закрыла глаза, зажмурилась.
– И мы ни разу еще не были на Земле?
– Возможно, когда были детьми. Первые шаги. Не знаю. На моих дисках не вся информация, но, может, тебе стоит посмотреть свои, – предложил я. – Я думал, что могу лучше преподнести тебе правду, чем это сделали они. Но кажется, мне это не удалось.