Лабиринты фей

Аристова Валерия

— Чтобы наутро в замке не было ни одного стекла, — перебил его Фраснуа вдруг осипшим голосом, — даже самого маленького. Все женщины должны избавиться от зеркалец, которые носят в карманах. Если найду у кого зеркальце, того выкину из замка собственными руками.

Слуги попятились. Ортанс смотрела на него огромными от страха глазами.

— Папа...- прошептала она, — и... я?

— Ты — в первую очередь, — сказал он.

Ортанс заплакала. Изабель смотрела на падчерицу, с трудом понимая, что происходит. Она своими глазами видела в зеркале Диоргиль. Такой, какой видела ее во сне! Были ли это сны?

Глава 14.

Желтый камень

— Мама!

Ортанс сидела в темной коморке, освещаемой только светом из небольшого оконца, — мама!

Перед ней стояло зеркало, которое Ортанс купила на ярмарке, переодевшись простолюдинкой. Она боялась, что слуги или знакомые узнают ее и донесут отцу. Отца она боялась так, что тряслись поджилки. После приказа слугам убрать зеркала из замка, он утащил ее в ее комнату и долгое время кричал на нее, строго запретив общаться с матерью.

— Она — убийца! Убийца! — кричал он, — она украла тебя у меня, а потом убила мою жену! Она проклята, и я не позволю ей выйти из лабиринта!

— Но она тоже твоя жена, — пыталась возразить перепуганная Ортанс.

— Была ею, пока не сбежала. Ее никто не заставлял читать заклинания и сбегать. Ее никто не заставлял уводить с собой тебя! Она сама пожелала уйти в лабиринты, и ее желание было исполнено! Вот пусть и остается там! Пусть остается там вместе со всеми сокровищами, которые она там нашла! Ей они не помогут!

— Но папа...- а как же Мари? Алис?

Он замер, пытаясь успокоиться. Руки его дрожали, и он сжал их на груди.

— С Мари я сам разберусь. Но Диоргиль никогда не выйдет из лабиринта. Поверь мне, Ортанс, я не позволю ей выбраться в большой мир. Она опасна. Она убила человека, женщину, которая была мне дороже жизни...

— Но Валентина разрушила ее счастье! — закричала Ортанс, — мама любила вас, любила! И сейчас любит!

— Когда любят, желают счастья любимому, — проговорил он хрипло, отворачиваясь к окну, — она же соткана из ненависти. Она... она отобрала у меня ребенка. Ее никто не гнал, могла бы оставаться моей женой.

— И делить тебя с другой? — Ортанс сощурила глаза, — но мама слишком горда для этого!

Фраснуа обернулся. Он долго смотрел на дочь, потом пошел к двери и снова обернулся на нее, когда уже держался за ручку.

— Это не твое дело, Ортанс, — сказал он, — тебя оно не касается.

... Ортанс тронула рукой зеркало.

— Мама! — закричала она, и из глаз ее покатились слезы, — мама, приди ко мне!

Она стала читать заклинание, но Диоргиль не появилась. Зеркало оставалось тихо и пусто. Ортанс схватила его, размахнулась и бросила на пол, слушая, как оно разбивается на тысячи осколков.

…

Изабель очень хотелось поделиться с Эстеном своими наблюдениями, обсудить все, что произошло, но она боялась, что он сочтет ее сумасшедшей.

Она действительно боялась. Уверенная, что происходит нечто неподвластное ее разуму, она понимала, что Франсуа наяву умеет видеть сны, а она — подглядеть его сон. Иначе как объяснить его разговоры с Диоргиль, живущей в зеркале...

Все зеркала в замке действительно сняли. Изабель вынуждена была смотреться в воду в миске, чтобы увидеть свое отражение. По утрам она ощупывала руками прическу, чтобы понять, что соорудила у нее на голове служанка. Оказалось, что жить без зеркал весьма сложно, но с тех пор, как они исчезли из замка, в ее снах воцарился мир и порядок. Она не видела больше лабиринты, она не блуждала по ним и не говорила с Диоргиль через стекло.

Франсуа был сам не свой. Он то впадал в безразличие, и сидел целыми днями в кресле, уставившись в огонь камина. То наоборот, он начинал нервничать, вскакивал, ходил по комнате взад и вперед, заложив руки за спину, что-то бормотал себе под нос. А однажды ночью Изабель проснулась, услышав, как он рыдает в подушку. Она не пошевелилась, понимая, что лучше не показывать, что она видела его в момент слабости. Ей хотелось утешить его, но она лежала очень тихо, слушая всхлипы. Ей было страшно и неудобно слушать чужое горе. Бедный ее муж, узнавший истинную причину смерти любимой, переживал те времена снова и снова.

Спустя какое-то время в замок привезли портрет Валентины, который Франсуа заказал в Париже. Он был помещен в супружеской спальне, прямо напротив кровати, а комод, стоявший у стены, тут же превратился в алтарь. Каждое утро Франсуа шел в поле, где собирал букеты полевых цветов, и ставил их перед портретом. Вечером он зажигал свечи, чтобы было хорошо видно красавицу Валентину, и часами мог молча любоваться ею.

Изабель было неуютно под ее взглядом. Она не ревновала, потому что не испытывала любви к Франсуа, но ей было неприятно видеть лицо Валентины каждый раз, когда она пробуждалась ото сна, и каждый раз, когда она ложилась в кровать. Ей хотелось как-то утешить супруга, но она не смела сказать и слова, помня, как он кричал на Диоргиль. Ей не хотелось бы оказаться на ее месте.

…

Ему снилось, что мир стал другим. Будто дороги похожи на зеркало и отражают небо. Будто кони скачут по этим дорогам, выбивая искры из серебристой поверхности и копыта их не цокают, а идут совершенно беззвучно. По бокам от дорог он видел высокие каменные сооружения, типа башен, и башни эти светились, если правильно петь. Он вспомнил, как пела сестра его Изабель, и как граф расспрашивал его о ее голосе. Вот для чего ему ее пение, догадался он. Изабель умеет петь для башен.

— Приветствую...

Перед ним стояла красивая женщина с волнистыми белесыми волосами. Они рассыпались по плечам, как морская пена, делая ее похожей на призрака. Глаза ее, цвета молодой весенней травы, смотрели на него с интересом, будто изучали.

— Добрый день, мадам.

Платье на ней было какое-то слишком уж простое. Белое, без всяких вышивок или там кружев. Просто белое, как снег, как ее волосы, как облака, отражающиеся в зеркале дороги.