Квинканкс. Том 1
Шрифт:
Страшная зима, оставившая в моей памяти горький след, близилась; по мере наступления темноты и холода работать становилось все труднее. Спускаясь по утрам во двор, я обнаруживал на лестнице спящих людей, которые там грелись. Чтобы взять из свинцового бака воду для чая, приходилось разбивать лед; матушка и мисс Квиллиам стали работать при свете маканых свечей, и в комнате пахло салом. Мы пытались подбодрить друг друга напоминаниями о Рождестве, но не потому, что могли позволить себе хоть как-то его отпраздновать — просто мы надеялись, что за ним в скором времени начнется
У матушки усилился кашель, и часто я, лежа в холоде и темноте, досадовал, что она меня будит, и в то же время отчаянно ее жалел. Всех нас тогда подтачивала легкая лихорадка, а матушку к тому же по ночам бросало в пот и мучили кошмары, от которых она пробуждалась с криком ужаса.
Однако и от тех времен у меня остались воспоминания, окрашенные нежностью. Всплывает в памяти туманный день в конце ноября, когда я встретил на улице обоих джентльменов (они, как и я, по причине плохой погоды окончили работу раньше обычного) и мы пошли домой вместе. Черная громада аббатства, встретившаяся нам по пути, высилась словно бы на фоне пустого пространства (так казалось из-за тумана). Отдаленные дома, где горели желтым светом лишь редкие окошки, выглядели сплошными сгущениями темноты, и только трубы и фронтоны выделялись на относительно светлом небе. Выше, где краешек солнца торчал над границей тумана, синий небосвод принимал каштаново-лиловый оттенок.
Мистер Пентекост и мистер Силверлайт пригласили меня с ними поужинать, и когда мы заканчивали трапезу, вошла мисс Квиллиам со словами:
— Вот ты где, Джонни. Я так и знала.
Мы вчетвером (матушка после вечеринки опять отказалась общаться с мистером Пентекостом, на этот раз распространив анафему и на мистера Силверлайта) часто собирались в шатре в комнате Пичментов. И вот мисс Квиллиам (которая уже перестала считать шатер запретной зоной) присоединилась к компании, уютно жарившей в очаге оладьи.
— Твоя матушка, — сказала она мне, — вовсю строчит в своей записной книжке. Не знаешь, что она пишет?
— Думаю, рассказ о своей жизни. Есть вещи, которые она от меня скрывает, но собирается однажды открыть правду.
Я едва не прикусил себе язык, потому что с него сорвался один из спорных терминов, которых я старался избегать.
— Правду! — негодующе воскликнул мистер Пентекост.
— Да-да, Правду. Благородный идеал.
— Бред! Правда — это выдумки. В глупейшем романе может заключаться больше правды, чем в самом возвышенном историческом рассказе.
— Это бывает, — кивнул мистер Силверлайт. — Я и сам сочинил несколько пьес и эпических романов в стихах, которые остались незамеченными из-за тупой зависти импресарио и книгопродавцев. И, надобно признаться, в этих сочинениях содержалось немало Правды. Возможно, я мог бы обратиться к написанию романов, ведь это куда более прибыльно. Знаю, мне хорошо удаются срезы Высшего Общества — под сатирическим углом, разумеется, — но убогая проза жизни, интриги — до этого я не снизойду. Сюжет — не мой конек.
— О, тогда предоставь его мне! — проговорил мистер Пентекост.
— У вас есть дар к сочинительству? —
— Думаю, наметить интригу я бы сумел. — Мистер Пентекост словно бы стыдился этого. — Но признаю в то же время, что чужой ум для меня потемки.
— Для честолюбивого литератора это, конечно, большой недостаток. — Мисс Квиллиам улыбнулась мне.
— Напротив, что движет людьми — совершенно неважно. Главное, как они поступают.
— Ерунда, — вмешался Силверлайт. — Самое главное, это побуждения людей. Еще важны возвышенный язык и общий замысел.
— Общий замысел! — Порыв негодования, думаю, обошелся Пентекосту в шестипенсовую порцию нюхательного табака. — Да возможен ли он, смешной ты человек? Для этого в жизни слишком много случайного и неоднозначного.
— Ошибаешься. Разум дает Человеку ключ к замыслу, на котором основана Вселенная.
— Телеологический Довод! — Брови мистера Пентекоста поползли вверх. — Опровергнутый не один десяток лет назад!
— Цель произведения Искусства, — продолжал мистер Силверлайт, словно не слыша его, — состоит в том, чтобы Человек нашел в нем образец, которому мог бы следовать. Если я стану участвовать в сочинении романа, то такого, в котором все является частью общего замысла — вплоть до расположения и нумерации глав.
— Чушь! Романисты — лжецы. Образцов они не создают. Смысл есть только тот, который вкладываем мы сами.
— Ваши взгляды, как мне представляется, не противоречат друг другу, а дополняют один другой, — миролюбиво предположила мисс Квиллиам. И, весело взглянув на меня, продолжила: — Так что, вероятно, вы могли бы стать соавторами. Мистер Силверлайт взялся бы описывать побуждения персонажей (в первую очередь, разумеется, представителей высшего общества), а вы, мистер Пентекост, употребили бы свои таланты на сочинение интриги.
Ее замечание вызвало у меня улыбку: я подумал, что это походило бы на представление с Панчем и Джоан.
— Превосходная идея! — воскликнул мистер Силверлайт. — Но, думаю, общий замысел я оставил бы за собой.
— Ничего подобного! — вскинулся его друг. Покинув будущих соавторов, выяснявших отношения, мы с мисс Квиллиам вернулись к себе в комнату, где застали темноту. Из мрака донесся медленный и неуверенный голос матушки:
— Отчего вы так долго? Мне было одиноко и очень страшно. Что вам понадобилось у этих ужасных людей?
Мисс Квиллиам зажгла свечу: матушка сутулилась в кресле, выпавшие у нее из рук записная книжка и перо валялись на полу. Наша приятельница показала жестом, чтобы я ушел, и я отправился к себе в чуланчик. Почему матушка в последнее время так часто путается в мыслях и ведет себя ребячливо? И почему она вдруг невзлюбила мистера Силверлайта? Прислушиваясь к бормотанию за дверью, я уснул.
На следующий день туман еще сгустился. С каждым днем беднякам жилось все хуже и хуже. Из-за катастрофически низкого урожая цена на четырехфунтовый каравай хлеба поднялась до одиннадцати пенсов (когда мы прибыли в Лондон, то есть совсем недавно, она составляла восемь пенсов и фартинг).