Квартет
Шрифт:
— Большое спасибо.
— Пожалуйста, — ответил он по-русски с небрежностью, выдающей отменное знание языка. После мы замолчали и я занялась поглощением своего пирога, продолжая при этом искоса наблюдать за незнакомцем, и думала, что он все же не совсем итальянец, а может, и вовсе не итальянец, да, скорее немец, просто с примесью итальянской крови: нос с горбинкой, резко вылепленные веки, невозмутимо очерченные брови. На вид ему было лет тридцать пять-тридцать семь.
Заметив, что за ним наблюдают, незнакомец слегка кивнул
Меня разобрало любопытство. Не зная, как привлечь внимание незнакомца, я стала выстукивать пальцами по столешнице ритм какого-то вальсочка, игранного в детстве на пианино.
— Что это вы настукиваете? — вдруг спросил он, проворно сложив широкие крылья газеты и обернувшись ко мне.
— Не знаю.
— Не знаете?
Он говорил совсем без акцента, только интонации звучали какие-то странные.
— Не помню, — совсем растерялась я, — какая-то давняя мелодия.
— Да, — туманно высказался немец и снова завернулся в свою газету.
— Послушайте, — не выдержала я, — может, вы все-таки поговорите со мной?
Это было идиотизмом и прозвучало по-идиотски, но ведь меня, в конце концов, похоже, нарочно интриговали.
Незнакомец с видимым удовольствием сложил бумажные крылья и развернулся уже вполне, всем своим видом показывая, что отныне он в полном моем распоряжении.
— Спрашивайте, — милостиво разрешил он.
Вдруг стало заметно, что он не слишком-то выбрит, а рубашка свежая, но неглаженая, и правый глаз прищурен. Я слегка испугалась, но народу в траттории было полно, и на улице — день.
— С чего вы взяли, что я хочу вас о чем-то спросить? — произнесла я и ради пущей независимости тоже прищурила глаз.
— Ну, хорошо. — Он пожал плечами. — Тогда я спрошу вас, можно?
— Валяйте, — хмыкнула я.
— Как вы находите Рим?
Ничего себе — оригинальный вопрос, еще бы про погоду спросил. И я с некоторой насмешливостью воскликнула:
— О, Рим! Вечный город. Потрясающе!
— Благодарю вас. — Он был столь очевидно польщен, что пришлось усомниться: нет, все-таки итальянец, римлянин. Коренной.
— Не стоит благодарности, — отмахнулась я, — в конце концов, это не вы его сочинили.
— Что? — возмутился он. — Не я! А кто же тогда?
Негодование было столь неподдельным, что у меня по коже пробежал холодок, и я растерянно проговорила:
— Бросьте, неостроумно.
— Вы мне не верите?
— Ни на йоту.
— Ну, хорошо, — усмехнулся он. — Тогда как объяснить вот это?
Он подал мне сделанный четкими, отрывистыми линиями, на какой-то странной бумаге, толстой и желтоватой, карандашный набросок, на котором видна была площадь, угадывалась едва намеченная вывеска траттории и… Я вздрогнула. Справа в углу красовалась моя собственная физиономия, в темных очках, но все же вполне узнаваемая.
Секунд пять
— Вы начеркали это минуту назад! — вскочила я. — Мошенник, что вам от меня надо!
На нас оборачивались люди.
— А… — Страшное разочарование мгновенно отразилось на лице римлянина. — Ну что ж, я вас не виню. Да, — тихо подтвердил он. — И вам не стоит корить себя. Я мог бы все это предвидеть. Извините, что потревожил.
Он встал, шурша газетными крыльями и явно намереваясь уйти.
— Стойте, простите. И давайте присядем.
— Когда я был чистеньким, беленьким мальчишкой, — он вновь уселся за стол и заговорил медленно и размеренно, — я изобретал себе страны. Перед моим мысленным взором без скончания проходили истории мною выдуманных народов, небольшие вооруженные столкновения и жестокие битвы. Вам, уверен, известна эта склонность детского воображения. Вас не удивляет, что я без ошибок говорю по-русски? — вдруг спросил римлянин.
— Немного.
— Это очень сложный язык для европейца. Я пробыл в Москве неделю, и с тех пор русский для меня — родная стихия.
— Вы долго изучали его?
— Я, кажется, сказал, что пробыл в Москве неделю. — Он внимательно всмотрелся в меня.
— Да-да, конечно. Но все же, много ли времени вы потратили?
— Поймите, никогда до посещения вашей столицы я не изучал его и никогда после им уже не занимался.
— Ну да.
— Естественно, вы не верите. Но слушайте дальше. Мальчик вырос и принялся изучать историю в Гейдельберге. Он обнаружил, что жестокие детские фантазии ничуть не отличались от тех спектаклей, которые разыгрывались на мировых театрах военных действий.
— Ну, разумеется, — сказала я. — Ведь все взаимосвязано, не так ли? Переплетено, слито, перепутано. В детстве вы смотрели телевизор, читали книжки, слушали радио. Все это оседало в вашем сознании.
— Как объяснить, — перебил он, — что я в деталях разыграл в своем воображении сражение на Калке? И был просто поражен, увидев в одной книге расположение войск? Хотя нет, должен признать, на картинках в учебниках есть некоторые неточности.
— Ну уж, — перебила я не слишком вежливо. — И что же, позвольте спросить, сказал на это ваш психиатр?
— Мой психоаналитик? — Мужчина сделал ударение на слове «психоаналитик». — Он сказал, что я утомляю себя чрезмерно детальным изучением наук и нуждаюсь в некотором отдыхе.
— Но вы не последовали его совету?
— Напротив, последовал. И сейчас у меня как раз отпуск.
— Прекрасно! — Надо же. Мне не хватало для полного счастья только бесед со сдвинувшимся немцем или итальянцем, кто он там на самом деле! А может, он вообще русский? Больно уж складно врет.
Тем временем мой полузнакомец продолжал с увлеченностью лектора: