Кузнец

Вендел С. И.

Но все слова застряли в горле, утонув в глухом мурлыкании, предназначенном только для неё. В этом звуке была нежность и обещание, покой и искушение. Он мог бы удовлетвориться тем, что она без колебаний доверилась ему, позволила себе заснуть в его объятиях. Он знал, как тяжело ей даётся покой — и это доверие было для него настоящим даром.

Её сладкий запах окутывал его, и он позволил себе просто быть рядом, наполняться её присутствием. Осторожно натянул одну сторону своего пальто на неё, надеясь, что шерсть впитает её аромат. Его ладони медленно

скользили вверх и вниз по её спине и бокам, и он снова поражался: это чудо было его парой.

Фергас ошибался. Хакон был готов пойти дальше, чем просто сражаться за эту женщину. Намного дальше.

Он начинал понимать, что его план нуждается в изменении.

Пытаться заманить её на свою землю и надеяться, что она добровольно откажется от своей роли было наивно. Возможно, когда-то это бы сработало — если бы не её брат-таракан, угрожающий ей.

Теперь Хакон знал: ему придётся действовать решительнее.

Судьба… На что он был готов пойти, чтобы защитить её? Она будет бороться за свой народ и свою власть — и он будет рядом, чтобы поддержать её, оберегать, сражаться за неё. Он бы отдал жизнь за неё, потому что она была его. Целиком. С его кровью, телом и безграничной преданностью.

Пусть она ещё не принадлежала ему так же — он уже признал её своей. И поклялся, что её безопасность будет для него важнее всего. Даже важнее её счастья.

Если ситуация станет такой ужасной, как предсказывал Фергас… он не колебался бы ни на миг. Он бы выкрал её по старинке. Рисковал бы всем — даже возможностью быть с ней, — лишь бы сохранить ей жизнь.

Это было всё, что имело значение.

Она была всем.

26

?

Над Дундураном разгорелся ясный, холодный день, а Эйслинн осталась дома. Несмотря на прохладу, она приоткрыла восточное окно, чтобы вдохнуть немного свежего воздуха, просматривая последнюю корреспонденцию. По-прежнему — ни весточки от Коннора, ни единой строки от отца. Тишина разъедала её изнутри.

Однако это утро было немного легче. Не только из-за солнца. Сорча организовала ещё одну встречу с Хаконом, и накануне вечером Эйслинн провела с ним час — в его объятиях. Это было немного, и она чувствовала смущение из-за того, как быстро снова задремала, устроившись у него на коленях. Но даже это поддерживало её.

Она почти решилась спросить, не одолжит ли он ей своё пальто — просто чтобы иметь возможность спать, укрываясь чем-то, что пахнет им, — когда в комнату вошла Бренна с подносом.

— Здесь же ужасно холодно, — воскликнула она, поспешно поставив поднос и засуетившись по комнате, чтобы закрыть окно. — Простудишься насмерть.

Эйслинн откусила от тоста, не желая спорить этим утром. Она ела одной рукой, а другой

приготовилась делать пометки. Бренна тем временем достала свой список и встала рядом с её столом.

Они обсудили текущие дела и все нерешённые вопросы, требующие внимания. Их становилось всё больше — так много накопилось, что всё несрочное просто складывалось в углу стола. Эйслинн ненавидела этот вид и старалась каждый день разбирать хотя бы одну вещь из этого хаоса.

Этого всё равно было недостаточно. И это становилось всё очевиднее.

Она привыкла справляться со всем сама, но даже ей пришлось признать: сейчас это слишком. Я изматываю себя, — сказал бы Хакон. Она видела беспокойство не только в его глазах — Сорча, Фиа, капитан Аодан, даже юные пажи глядели на неё так, будто ожидали, что она упадёт в обморок.

Иногда это казалось вполне возможным.

Главная её проблема была в том, что несмотря на все свои полномочия, она не имела права передавать их другим. Наследница, исполняющая обязанности регента, имела власть, но не могла делегировать её — только её отец мог сделать это, и до его возвращения она оставалась одна.

Совсем одна.

Ещё немного. Он должен вернуться со дня на день.

Когда список Бренны подошёл к концу, Эйслинн облегчённо вздохнула: сегодня не предстояло ничего нового или особенно срочного. Она уже потянулась к письмам, когда Бренна тихо откашлялась.

— Было ещё одно последнее дело, миледи.

Эйслинн подняла брови — Бренна выглядела напряжённой и тревожной.

— Да?

— Вы просили докладывать обо всём подозрительном или необычном.

— Да. Горничные что-то слышали?

— Не совсем. — Бренна убрала список в карман и пригладила юбки. — Тебе не понравится то, что я скажу. Но, полагаю, должна. Ко мне обратились несколько человек — они слышали, как кузнец разговаривал по-орочьи с мужем мисс Сорчи.

Эйслинн сцепила пальцы на столе.

— Оркский — их родной язык.

— Но здесь им не пользуются. Они оба свободно говорят по-эйриански. Зачем говорить на языке, которого никто не понимает? — Бренна нахмурилась. — Что они скрывают?

— Вероятно, они просто стараются избежать слухов. Или хотят поговорить без свидетелей. Им разрешено говорить на своём языке, Бренна.

— Возможно. Но зачем? Вот в чём вопрос. Что именно они обсуждают?

Эйслинн едва сдержалась, чтобы не ответить резко. Откинулась в кресле — даже если только чтобы позлить Бренну своей осанкой — и, наконец, сказала:

— Единственная причина, по которой Джеррод всё ещё жив, — это потому, что Орека отговорили свернуть ему шею, как цыплёнку. Он никогда не стал бы сговариваться с тем, кто предал Сорчу.

Губы Бренны поджались — словно она впервые об этом задумалась.

— Возможно, — признала она. — Но за кузнецом стоит приглядеть. Не удивлюсь, если у него есть свои замыслы.

— Замыслы? На что?

Бренна метнула в неё тяжёлый взгляд:

— На тебя.

У Эйслинн похолодело внутри.

— Что?