Кузнец

Вендел С. И.

Это — долг пары.

Но она не была его парой. Не официально. В его сердце — да. В разуме — тоже. Но он никогда не объяснил ей эту связь. Она никогда не приняла его притязаний.

Он рискнул — и проиграл.

Охрана стояла повсюду, в замке царила настороженность после раскрытия заговора Джеррода. Он не мог просто пойти к ней. Любое его появление вне кузницы сразу бросилось бы в глаза. Если бы она пришла к нему, как прежде, за ней бы следовали стражники.

Он не боялся сплетен — но раздражение от того, что

их отношения держатся в секрете, грызло его изнутри. Он понимал, что ей есть что терять. И никогда бы не стал для нее обузой. Если дистанция — это способ сохранить ее безопасность, он примет это.

Но ему это не нравилось.

Он этого не хотел.

И хотя он понимал, что разлука необходима, от этого не становилось легче. Ее отсутствие сводило его с ума. День за днем, ночь за ночью — несостоявшаяся супружеская связь терзала его изнутри. Если бы он позволил себе, из груди вырвался бы болезненный стон — жалкий, звериный звук тоски.

Фергас и Кейтлин настояли, чтобы он взял перерыв, когда разбил вторую металлическую пластину за день. Кейтлин, аккуратистка, не прощала ошибок. А Эдда, его новая напарница и волшебница, явно что-то поняла — смотрела сочувственно, когда он злился на собственную рассеянность.

— Им нужно дать ей отдохнуть. Это слишком тяжело — все тащить одной, они должны…

— Ты не хуже меня знаешь: Эйслинн нельзя заставить делать то, чего она не хочет, — перебил Орек.

Хакон стиснул клыки. Он знал. Но от этого было не легче. Она нуждалась в отдыхе, в еде, в покое.

Мысль о том, как она плакала тогда, в саду роз, сжала ему живот. А вдруг у нее был новый приступ?

Грудь болела от желания прижать ее к себе, утешить, ощутить тепло ее кожи, вдохнуть ее аромат. Он понимал, почему она держится на расстоянии. Но сколько еще он сможет это выносить?

— Хоть бы хоть какое-то известие… — пробормотал он. Ожидание становилось пыткой. С момента, как почти две недели назад стало известно о планах Джеррода, от Коннора Брэдея и лорда Меррика не было ни слова.

Неопределенность давила на всех. Лицо Эйслинн несло ее отпечаток, а по замку ходили шепоты. Веселье прислуги исчезло, трапезы стали тихими, взгляды — настороженными. Все чувствовали, как вокруг Эйслинн сгущается тревога. Она не жаловалась, но каждый видел — тень беспокойства, будто черная вуаль, преследовала ее из зала в зал.

— Сеньору Дарроу нужно время, чтобы собрать отряд, — заметил Орек.

— Это не оправдание, чтобы молчать, — прорычал Хакон.

Ему не нужна была разумная логика друга. Его душу терзало что-то темное и упрямое. Все было не так. Все было неправильно.

Я должен быть рядом со своей парой.

Его настроение не улучшалось оттого, что Орек каждую ночь спал рядом со своей возлюбленной.

Зависть — мерзкое чувство. Но оно стало его постоянным спутником.

Тем не менее, он ценил, что Орек молчал и просто стоял рядом. Дождь, казалось, пытался смыть гнев и беспомощность с его плеч, но пока оставалось только одно — ждать.

Когда она позовет — я буду

готов.

Дождь барабанил по оконным стеклам, сбивая мысли и притягивая внимание, от которого Эйслинн не могла отвлечься. Вздохнув, она откинулась на спинку стула и отложила письмо, над которым билась уже несколько дней. Обычно дождь задавал приятный ритм для работы, но сейчас она с радостью хваталась за любое отвлечение.

Она нахмурилась, глядя на растущую стопку корреспонденции. Отчет за отчетом, приказ за приказом, письмо за письмом — казалось, весь Дарроуленд чего-то требовал от нее.

Большую часть дней Эйслинн проводила, запершись в кабинете отца, пытаясь не утонуть в бумагах. Она ела и спала, когда удавалось, и даже выходила на мостовую площадку, чтобы согласовать планы с гильдмастерами, но ее жизнь сжалась до размеров этой комнаты.

Она скучала по своему кабинету.

Кабинет ее отца был просторным и удобным, он лучше подходил для встреч и работы, но он был чужим. Фиа помогла перенести сюда самые важные бумаги и записные книжки, но это не заменяло ее привычного пространства — запаха пергамента, света, проникающего в полдень и заливающего все золотым сиянием.

Она скучала и по самому отцу. Именно он должен был сидеть в этом кресле, писать эти письма. Но ни от него, ни от Коннора не было вестей, и с каждым днем, проведенным в ожидании, ее хрупкий внутренний баланс начинал разрушаться. Она боялась, что скоро просто не выдержит.

Пока приступы лишь угрожали, но не разражались. Ее спасало только постоянное движение. Что-то нужно было сделать. Что-то — закончить. Даже мелкие дела возвращали ей чувство контроля, и она вырывалась из воронки паники, поглаживая вырезанную из дерева розу.

По крайней мере, днем.

Ночью разум оставался без дела и начинал бродить — по коридорам замка, к его двери.

Больше всего она скучала по Хакону.

Ей хотелось написать ему, хоть как-то быть ближе, но он не читал и не писал на эйреанском. С ее охраной нельзя было прийти к нему незаметно. Она знала, что рыцари осторожны, но не была уверена, захочет ли Хакон такой огласки.

Их разлука становилась пропастью — глубокой и темной, и с каждым днем Эйслинн все больше боялась, что когда-нибудь она станет непреодолимой.

Снаружи их роман не имел доказательств. Она послушно пила сильфий, который приносила Фиа, и уже прошла месячный курс. Кроме отметин в ее сердце, ничто не выдавало, что она начала влюбляться в кузнеца-полукровку.

Она надеялась, что имеет право на его чувства — знала, что он заботится о ней. Но что сделала с этими зарождающимися чувствами разлука? Что это значило для их возможной связи как пары? Она не знала. С тех пор как узнала об орочьих супружеских узах, мысль о них сидела в ней занозой, вызывая сомнения и тревогу.