Кутузов
Шрифт:
Сопровождавшие русских кипиджи-баши не поддерживали никого под руки, а только шли, чуть дотрагиваясь до их рукавов.
В дверях аудиенц-залы бостанджи [22] держали в руках великолепные дары царицы султану. Сияло золото и бриллианты.
Кутузов вошел вслед за драгоманом Порты в большую залу. Она была вся увешана дорогими малиновыми, шитыми золотом коврами. В центре ее у стены стоял великолепный, весь усыпанный драгоценными камнями трон. На нем сидел плотный человек с длинной черной бородой и живыми карими глазами. Он выделялся среди своих разряженных
22
Б о с т а н д ж и — солдаты дворцовой охраны.
Кутузов поклонился Селиму III и, встав на свое место, начал говорить.
Султан внимательно слушал его, кивая головой.
Когда русский посол окончил, Селим III что-то громко сказал великому визирю.
Драгоман перевел его краткое ответное слово.
Кутузов выслушал, поклонился и вышел из залы.
Так делал князь Репнин, так повторили и в этот раз.
Аудиенция была окончена.
Кутузов остался доволен приемом: Селим III принял его с таким почетом, с каким не принимал ни одного иноземного посла.
Султан не позволил русскому послу ждать перед сералем великого визиря, он не посадил Кутузова на унизительную "скамью поварят".
Вот-то надуются сэр Энсли и его приспешники!
В этот же вечер Михаил Илларионович написал письмо домой, в котором так изобразил свой визит к султану:
"На аудиенции велел делать мне учтивости, каких ни один посол не видел.
Дворец его, двор его, наряд придворных, строение и убранство покоев мудрено, странно, церемонии иногда смешны, но все велико, огромно, пышно и почетно. Это трагедия Шакесперова, поэма Мильтона или Одиссея Гомерова.
А вот какое впечатление сделало мне, как я вступил в аудиенц-залу: комната немножко темная, трон, при первом взгляде, оценишь в миллиона в три; на троне сидит прекрасный человек, лучше всего его двора, одет в сукне, просто, но на чалме огромный солитер с пером и на шубе петлицы бриллиантовые. Обратился несколько ко мне, сделал поклон глазами и показал, кажется, все, что он мне приказывал комплиментов прежде; или я худой физиономист, или он добрый и умный человек. Во время речи моей слушал он со вниманием, часто наклонял голову и, где в конце речи адресуется ему комплимент от меня собственно, наклонился с таким видом, что, кажется, сказал: "Мне очень это приятно, я тебя очень полюбил; мне очень жаль, что не могу с тобой говорить". Вот в каком виде мне представился султан".
Прием, оказанный Селимом III русскому послу, произвел большое волнение среди европейских дипломатов Стамбула.
Но вскоре после него произошло событие, совершенно неслыханное в летописях константинопольских посольств: к Кутузову прибыл от султанши-матери Михр-и-Шах валиде кефая колфосы [23] с переводчиком.
Султанша велела справиться о здоровье полномочного посла и прислала ему подарки: три шали, и три платка, и отрезы турецкой и ост-индийской парчи, и непременную кофейную чашечку, украшенную дорогими камнями.
23
В а л и д е к е ф а я к о л ф о с ы — помощник дворецкого султанши-матери.
Кутузов
— Вот Екатерина Ильинишна будет довольна, — сказал Павел Андреевич Резвой, рассматривая вместе с Кутузовым подарки.
— Да, особенно шалями и платками, — согласился Михаил Илларионович. — А кофейные чашки у них такой же обычный и обязательный подарок, как у нас табакерка.
— И все это стоит не менее десяти тысяч пиастров, — оценил Резвой.
Осмотрев подарки, Михаил Илларионович вышел в посольский сад погулять для моциона. Он ходил по тенистым аллеям и думал, как бы завязать добрые отношения с султанскими женами. Ведь не только мать, но и они имеют влияние на Селима III. И хорошо бы подружиться с их черномазым евнухом — с кызлар-агасы.
"Но как найти для этого предлог и как это сделать? В гарем к ним не попадешь никак. Может, одалисок можно встретить где-либо вне гарема?"
Кутузов вызвал к себе Пизани.
— Николай Антонович, ходят ли куда-либо султанские жены за пределы гарема?
— Ходят: в баню.
Кутузов невольно улыбнулся и подумал: "Это не годится". Спросил:
— А еще куда?
— Гулять в дворцовый сад.
— Когда?
— Утром.
"Вот к ним в сад и нагрянуть, — подумал он. — Там увидишь всех: и султанских жен и их начальника — кызлар-агасы. С турками чем смелее, тем лучше!"
Михаил Илларионович знал, что проникнуть в этот сад, где гуляют султанские жены, нельзя. За вход в него карают смертью.
"Но нам — сойдет! Не станет же Селим ссориться из-за таких пустяков. Он умен. И он побоится России!"
Еще с вечера Михаил Илларионович приказал приготовить на константинопольском берегу лошадей, а Резвому отобрать штук тридцать золотых колец с бриллиантами, алмазами, яхонтами, браслетов и сережек для султанских жен и особый дорогой подарок "начальнику девушек" — золотые часы, табакерку, унизанную бриллиантами, и кольцо с громадным сапфиром.
На следующее утро Кутузов взял секунд-майора Резвого, переводчика Пизани и без всякой свиты, только в сопровождении бин-баши поехал осматривать Константинополь.
"Вот если бы наш Федя знал, куда мы поехали! — подумал Михаил Илларионович. — Но Федю брать нельзя: тут нужна осторожность, а он, как увидит гарем, все на свете забудет!"
Они на каике перебрались через Золотой Рог. На стамбульской стороне их ждали верховые лошади.
Михаил Илларионович велел Пизани везти его к султанскому саду.
Кутузов с сопровождающими медленно ехал по кривым, узким и грязным улицам Константинополя.
Стаи голубей то и дело вспархивали из-под ног лошадей. Голубей в Стамбуле водилось много: мусульмане любят и почитают их.
Михаил Илларионович издалека, по одним разноцветным папушам, распознавал прохожих: греки должны были носить только черные туфли, евреи — только синие, армяне — только красные. В желтых ходили одни турки.
Навстречу попадались турчанки, закутанные от глаз до самых пяток в безобразно широкие, словно мешки, фередже [24] . Они шли по-утиному, вперевалку.
24
Ф е р е д ж е — длинное покрывало.