Кубинский зал
Шрифт:
Г. Д. принялся притопывать ногой, выбивая какой-то неспешный ритм, и я увидел пистолет, прикрепленный ремнями к его лодыжке.
– Это – не – имеет – значения. Рейни – платит – тебе.
– А мне кажется…
Г. Д. посмотрел на меня, обнажив в улыбке свои золотые коронки.
– Тоже хочешь минет?
– Нет, спасибо, – сказал я так спокойно, как только смог.
– У тебя такой вид, словно… Эй, похоже, тебе это правится, чувак! Я по глазам вижу. – Он бросил взгляд на курчавую головку Ла Квин. – А выглядит очень аппетитно, верно?
– Нет, спасибо, – повторил я.
– Что?! Тебе не нравится моя женщина?
– Нет, почему же… Просто я…
– Недостаточно хороша для тебя, а?…
– Я этого не говорил.
– Может быть, для тебя она слишком черная?
– Нет.
– Понимаешь, чувак, белые
Ла Квин, рот которой был занят, кивнула и издала какой-то утвердительный звук.
– Тогда ты сможешь судить об этом сам, чувак. Я не ответил. Каждый из нас жил в своем кино, хотя оба фильма были жуткими. Г. Д. шепнул Ла Квин:
– Здесь поосторожней, детка.
Потом он поднял на лоб свои идиотские очки и уставился на меня необычайно маленькими, внимательными глазками, утонувшими в черных подушках щек.
– Моя тетка сказала, что дядю Хершела нашли примерзшим задницей к бульдозеру. Он замерз насмерть! Как это могло случиться, чувак? Как черный парень мог замерзнуть?! Это, знаешь ли, ни в какие ворота не лезет. Не иначе, здесь что-то нечисто, и мы обязательно найдем этого Поппи, или Попая [22] , или как там зовут этого придурка. – Г. Д. внезапно наклонился, вытащил свой пистолет и направил на меня.
22
Попай («Лупоглаз») – персонаж комиксов и мультфильмов, особенно популярных в З0-е гг.; обладал способностью превращаться в силача каждый раз, когда съедал банку консервированного шпината.
– Просто руки чешутся кого-нибудь убить, – заявил он. – Белые люди никогда не платили дяде Хершелу сколько положено. Он работал на этой земле лет тридцать, но так ни хрена и не заработал. – Свободную руку Г. Д. опустил на плечо Ла Квин, заставляя девушку сбавить темп. – Я требую компенсации. Вам с Рейни придется раскошелиться. Мне сказали – эта земля была продана за четырнадцать миллионов долларов.
– Тебе сказали неправильно.
– Заткнись и не перебивай. Я хочу получить триста…
– Этот вопрос надо решать не со мной.
– Тысяч долларов. Нет, мистер Уайет, я думаю – ты именно тот, кто нам нужен. Я просто уверен в этом. Мы следили за тобой, мы знаем, где ты живешь, мы знаем, где находится новый дом твоего дружка Рейни. Вы у нас под колпаком, чувак.
Я от души надеялся, что он блефует – хотя бы отчасти.
– И тем не менее, – сказал я, – тебе лучше поговорить об этом с самим Рейни.
Г. Д. хрипло застонал и, запрокинув голову назад, уставился выпученными глазами в потолок.
– Давай, Ла Квин, давай, сестренка!
Девушка задвигалась чаще, быстрее.
– Соси! – выкрикнул Г. Д. Нажав Ла Квин на затылок обеими руками, так что пистолет оказался где-то возле ее уха, он прижал ее голову к своим ляжкам с такой силой, что девушка задергала ногами, задыхаясь. Колени Г. Д. задрожали от наслаждения, и когда наступил кульминационный момент, он откинулся назад и поднял над головой пистолет.
– А-а-ах, блин, твою мать!!! – проревел Г. Д. и дважды выпалил в потолок.
Я поморщился.
– О-о-ох, спасибо, сестренка!… – простонал Г. Д., откидываясь на спинку кресла. Свободной рукой он оттолкнул Ла Квин от себя, так что мне стал виден огромный, мокрый, черно-розовый член, торчавший между его ляжками словно кол. Слегка наклонив голову, Г. Д. оглядел свое хозяйство, потом поднял на меня глаза, желая убедиться, что я смотрю на него – и на него. Ла Квин, положив голову на бедро Г. Д., подобострастно облизывала понемногу уменьшавшийся член, глядя на меня холодно и враждебно. В воздухе неприятно пахло порохом.
Г. Д. взялся за свое переговорное устройство.
– Антван,
5
Утро следующего дня – ясное, солнечное – было просто отличным…
Было бы отличным, если бы не одно «но»: я был не на шутку испуган. У меня тряслись руки и урчало в животе, когда, сидя за рулем взятой напрокат развалюхи, я сломя голову мчался по шоссе, торопясь попасть на ферму Рейни. «Дело плохо, плохо дело, все очень плохо», – выстукивало мое бедное, измученное сердце. Как и подавляющее большинство людей, я предпочитал не помнить, что в конце концов все равно умру, и не любил, когда кто-то или что-то мне об этом напоминало. Собственная смерть представлялась мне событием достаточно отдаленным во времени – отдаленным на столько десятилетий, сколько понадобилось бы для разработки, клинического тестирования, официального одобрения и запуска в широкую продажу кардинально нового сильнодействующего лекарства. Дайте мне еще несколько десятилетий, дайте мне мощные «реактивные» таблетки, чтобы изредка прочищать мозги и восстанавливать межпозвоночные диски, и мне ничего больше не нужно! Когда я наконец умру, шумную, суетливую Америку будет не узнать. Но пока дни летят с угрожающей быстротой. Я чувствую, как прошлое все больше отдаляется, а злой ледяной ветер все громче свистит в ушах, теребит короткие волоски на затылке, бормочет и хрипит, как задыхающийся восьмилетний мальчуган. Вчерашний день перестает быть реальностью – он ушел навсегда, исчез, превратился в прах, в чуть слышное кладбищенское стенание. С каждым днем становится все очевиднее, что будущее обещает значительно меньше того, что уже осталось в прошлом – меньше чистых рубашек и свежих газет, меньше кусков шоколадного кекса, меньше чашек горячего кофе, в котором так красиво расходится налитое молоко. Да, теперь испугать меня гораздо легче, чем когда-то. И не просто испугать – достаточно любой малости, чтобы заставить меня буквально трястись от страха. Теперь я воспринимаю угрозы очень и очень серьезно. Я, например, уверен, что когда психованный черный парень без штанов выхватывает пистолет и палит из него в потолок – это вполне реальная угроза. Когда такое случается, любому нормальному человеку хочется только одного – бежать.
Вам хочется бежать, и вы бежите, спотыкаетесь, налетаете на людей, которые сердито кричат на вас, – и бежите еще быстрее. Вы видите питбуля, который все еще висит на зубах на завязанном канате, видите черных подростков, которые показывают на вас пальцем и кричат: «Эй ты, мистер!…» Бледный, мокрый от пота, вы вываливаетесь на улицу и, задыхаясь и с трудом переставляя непослушные ноги, бежите как можно быстрее и как можно дальше, пока вам не посчастливится поймать такси.
Так было и со мной в тот вечер. В конце концов я остановил машину и через десять минут был уже у подъезда своего дома. Взлетев в несколько прыжков по лестнице, я открыл дверь своей убогой квартирки с чувством невероятного облегчения и благодарности. В эти минуты я был рад и облупившейся краске, и вытертой дорожке, и наполовину засорившейся раковине, и продавленной сетке на кровати – всему, к чему я успел привыкнуть в своей трущобе люкс, в самом уютном и безопасном месте во всем долбаном мире.
Ночью я почти не спал, ворочаясь в темноте с боку на бок и размышляя, не заявить ли мне в полицию. В конце концов, меня похитили, а кроме того, Г. Д. угрожал мне оружием. С формальной точки зрения, имело место нарушение сразу нескольких прекрасных и справедливых, освященных временем законов. Но как доказать, что все это действительно со мной произошло? В конце концов, мне не было причинено никакого физического вреда, а Г. Д. всегда мог выставить любое количество свидетелей, готовых поклясться на Библии, что я никогда не переступал порога рэп-клуба «только для черных». Наконец, Г. Д. мог упомянуть о смерти своего «любимого дяди Хершела», что, в свою очередь, привлекло бы внимание копов к обстоятельствам этого происшествия. А мне хотелось этого меньше всего.