Крушение антенны
Шрифт:
Шлет при-вет ра-бо-чим все-го ми-ра - -
Высоко. Чисто. Ясно. Резко.
Как высочайшая - стальным сопрано - нота рахманиновского романса -
В этих звуках, несмотря на их ясность и чистоту, было тревожное. Вила Злочеста встала (привидение на пике, - говорили в туманные утра моряки) - и рупором длинные пальцы - все четырнадцать пальцев
– О-гэй!
Синебородый Рауль на вершинах французских Вогезов; и великан двухголовый в туманных равнинах туманного острова; и королева снегов в скандинавских фиордах (на зимней
и Рюбецаль, весь избитый маркграфом лотарингским, считающий жалкие репы свои;
и легендарный рыбак Урашима (он вечно из моря удит луну - иногда удается);
все, все, кто держал кордон, - услышали это "Огэй" и в тревоге к ветру приникли:
– Нет, ничего. Ничего?
– Ничего.
Только чистые - резкие - ясные звуки:
Тээээ-тэ-тэ-тэээ, тэ-тэээ
тэ-тэээ, тэ-тэ-тээ-тэ, тэ-тэээ-тэ
перелетали кордон и неслись к встречным антеннам, рассыпались о проволоку, входили в нее, и - в уши приемщикам:
Привет. Привет. Привет.
Рабочим. Рабочим. Рабочим.
Всего. Всего. Всего.
Мира. Мира. Мира.
Всем - всем - всем.
А утром:
из слухового окна на крыше криком - фейерверком - рыданием на весь двор:
– Кто сломал антенну? Кто смел сломать антенну?! Будь проклят тот, кто сломал антенну!! Стремоухов, Иван Петров, чорт!! Кто сломал антенну? Ты сломал антенну?!!
Понурые дворовые постройки почесали в затылках, сдвинув пушистые, нежные кроличьи шапки на слепые брови окон; утро подумало, помолчало, вгляделось в грязный дворовый снег, в конский неубранный навоз, в глухой, неуклюжий поворот лесной дороги, и вдруг - рывком, отдаваясь в низеньких стенах домиков - прыгая по крышам и разбегаясь куда-то в грустную ткань нагих деревьев - закувыркались слова:
– Да провались вы вместе с вашей антенной, на кой она мне прах, сторожить я ее вам нанялся, едреныть, что ли?! Па-ду-маешь! И-и вылупили в небо кукиш с маслом, и-и думают нивесть что! Ан-тенна! Теле-граф! Штаны бы себе раньше починили, едреныть!
Тогда из слухового окна выдвинулась всклокоченная рафаэлистая голова и визгом надрывным заколотила о пушистые, покорные крыши:
– Да ка-ак ты смеешь по-матерному ругаться, а? Ты знаешь, что за это - расчет, а? Ты пойми, - ведь, здесь - дети! Дети! Дети!
Человек в грязной серой шинели выскочил в ответ из конюшни, поднял голову вверх:
– Вот дак дети! Вот дак дети! Кажного женить пора. Детский до-ом! У Виктора усы в поларшина, девок на кажном шагу прихватывает! Детский до-ом! Ка-лония! Тьфу!
– и, вглядевшись в свой плевок, спокойно: - А расчет без месткома не имеете крепостного права. Прошли эти времена.
Слуховое окно с шумом захлопнулось, потом опять открылось, и - зловеще:
– Я созову школьный совет, Стремоухов. Ты так и знай. Управа найдется. По-матерному ругаться нельзя.
– Созывай.
Человек в слуховом окне оглядел окрестности, пробормотал: - "все ж таки,
в клубах холодного пара громыхала в столовой очередь - за хлебом стучали кружки, надувался пыхтеньем громадный самовар и за обычным:
– С добр-утром!
– Не толкайся.
– Отстань.
– Не пищи.
– А ты не лезь.
– Холодно-то как.
– Добр-утро.
чей-то визгливый голосок в хвосте очереди пропел:
– А Шкраб опя-ать френч разорвал!
Но Шкраб торжественно и не обращая внимания:
– Дети! Кто сломал антенну?!! Кто смел сломать антенну?!!
не получив ответа:
– Антенна сломана и лежит на земле. Стеклянная изоляция, конечно, лопнула. На кой шут учить тогда азбуку Морзе, не понимаю.
– Кто ломает антенны? Какая нечистая сила ломает антенны? Это уж вторая сломанная антенна.
Грузно сел за деревянный пропаренный стол, уткнул бородку в руку, услыхал приказ: "локти снять со стола", сдернул локти и ощутил перед собой большую обычную кружку с горячим чаем; большим куском хлеба тюкнули об стол. Тогда, словно вспомнив что-то, поднялся, подошел к другому столу:
– Агния Александровна, опять Стремоухов дерзит. Подействуйте хоть вы на него, бога ради. Сил никаких нет.
Агния Александровна встала, закуталась крепче в потертый платок, вышла наружу. Утро еще не веяло весной, грозилось морозом, метелью. Прошла в дворницкую, там у стола сидел Стремоухов и писал. Смутился, написанное спрятал. Спросила грустно:
– Опять у вас, Иван Петрович, нервы шалят?
В ответ - грубо:
– А какого чччорта он лается?
– Это Леонид Матвеич-то лается! Стыдно вам так говорить.
– Конечно, лается. Будто я у него антенну сломал. Стану я антенны ломать, как же. И без того - делов, делов... не оберешься.
– Вы ему должны простить; ведь, издерганный, нервный человек, всем известно.
– А я не издерганный? А я - не нервный? И потом... да ну его к чччортовой матери!
– Если будете ругаться, я уйду.
– Не буду я ругаться.
– Вы - словно ребенок; с вами и нужно поступать, как с ребенком.
Подошла, погладила по голове.
– Ну, Иван Петрович, ну, Ванюша: извинитесь вы перед ним: ну, что вам стоит?
– Ладно, извинюсь. А жить не буду.
– Куда же... в деревню?
– Хоть в деревню.
– Деревня вам ничего не дает, сами говорили. И потом... С кем вы в деревне в шахматы будете играть; Леонид Матвеич в деревню ходить не будет.
– И леший с ними, с шахматами. Все равно: сказал уйду - и уйду.
В минуте напряженного молчания заколебалась-заискрилась-замучительствовала странная линия; казалось, перешагнешь ее - и нет возврата, все пойдет по-новому, да так, как не шло никогда в мире: широко - вольно - просторно, легко задышит грудь... Но