Крушение антенны
Шрифт:
Под гору Грикуха уезжал далеко вперед; в гору провожатые его нагоняли, почти вплотную подходили к широкому тесовому гробовому изголовью покойник лежал головой назад. Грикуха сидел неподвижно, не моргая матреньими глазами, как сидят в санях крестьяне вообще, когда дорога и поклажа легкие, когда нет заботы о лошади.
– А ты, Марфутка, складна такая стала - малина, - внезапно сказал Малина Иваныч над ухом.
– Пожалуй, с парнями гуляешь, так и замуж пора. Тебя летось в лесу не с одним видали.
– И ни с кем меня в лесу не видали, и отстаньте, - загораясь злобой, трепыхнулась Мара.
–
– Скла-адно, - вздохом в ответ Малина Иваныч, и перегорелой махоркой потянуло в Марин рот.
– Это, сталботь, са-ветское мясо. Рыфысыры. А деньги плотют вам?.. парни-то?
Марочка остановилась и - с ненавистью:
– Дурак ты. Облом деревенский, чорт, чорт, чорт... хоть и председатель!
и дальше, за гробом. А сзади - по-матерному. И потом, издалека, старушечий шопот:
– Ты, касатка, на то не гляди, что он у вас с дурцой; таперь его оженить, сам за хозяина будет, все изделает. Пых-пых-пых...
– Таперь вас и соседи сторониться не будут, ранее все ненаших пужались. А ты на ето не гляди-и-и...
– Пых-пых-пых...
Вместе с гробом в санях лежал куль овсяных отрубей, поэтому от церкви навстречу покойнику вышел поп в камилавке, с крестом в руке, тусклая епитрахиль, колыхаясь, в'едалась в черную гладь надетого на полушубок подрясника. Спросил Грикуху:
– С собой захватил, аль на дом приходить?
и затянул:
– ...тый бо-о-же, ...тый кре-е-епкий...
– Не поможет, касатка, не поможет. Оно надо бы ув святой воде ополоскать, пых-пых-пых, а то усе равно, пропащая его душенька...
За попом шел человек в протертой до дыр кожаной куртчонке; большая кудлатая голова как-то странно качалась в такт похоронной песне, кадило не шло к коротким штанам, обнаруживавшим высокие вязаные чулки, да и вообще было трудно поверить, что это был дьякон Сергей Афанасьич, - конечно, тому, кто давно его не видел.
Дьякон с попом тянули свое похоронное, а Грикуха вылез из саней и со всей силы нахлестывал мерина по спине: не хотел мерин итти в высокую кладбищенскую гору, да и только. Грикуха обозлился, сломал елочку, стал елочкой лупить мерина по бедрам, но мерин все не шел. Тогда дьякон, бережно прикрыв кадило, передал его Маре и взялся за оглоблю, Грикуха за другую, поп стал сзади саней и уперся в гроб.
– Ну-ка, навались-навались разом, - сказал Малина Иваныч, напирая плечом в ременную перетяжку дуги, - ну-ка еще разик, ну-ка - дружней.
Поп, кряхтя, заскреб валенками по снегу, все по тому же месту; сани не двигались. Поп выпрямился:
– О, чтоб тебя розорвало, - светски, в нос.
– Что он у вас, норовной, что ли? Гор не любит, должно быть?
Малина Иваныч схватил мерина под уздцы, потянул к себе. Мерин шагнул - и тоже остановился; повел ухом, словно спрашивая: - а дальше что будет? Постояли, посмотрели друг на друга, на мерина. И - внезапно сорвавшись с мест - все разом - заколотили, захлестали, задубасили по мериновой спине чем ни попало. Мерин попробовал брыкнуться - ноги не достали даже до передка саней; тогда стал смирно, философски, думая и показывая свои думы: - сколько ни лупите,
– Надоть, видать, на руках, - полувопросом Малина Иваныч.
– А я-то в рясе как же?
– недоуменно-жалобно поп.
– Заплетаться будет.
– Нябойсь, не пьянай, берись, - решительно Малина Иваныч, заходя сзади, к гробовому изголовью.
– Это тебе не при царизме, носильщиков нету.
Кряхтя, подняли гроб на руки - впереди Грикуха и дьякон, сзади председатель и поп; тронулись в гору.
Стремоухов написал на фронте целую поэму о похоронах мужика; в поэме говорилось, как умирает крестьянин, земля-матушка плачет по нем синими слезами, а он - мужик-то - уж идет к ней, к землице-то и сам становится землицей. Подал поэму знакомому писарю. Писарь читал три дня, потом вместо стремоуховских выражений вставил некоторые свои. Вышла такая похабщина, что полковая канцелярия целую неделю грохотала особым, писарским смехом, а писаришки помельче до самого конца фронта задевали Стремоухова цитатами из поэмы. На петроградском заводе и на фронте Стремоухов жил мечтами о деревне, тянулся к ней; а приехал домой, в деревню, повернулась она к нему бальшущим кукишем.
В гору поднялись не сразу, с остановками - Пыхтелку оставили при лошади. В гору шла дорога, поэтому нести тяжелый - для попа тяжелейший гроб было споро; а вот, как свернули с дороги,
– Эт-то што ж, земля-матушка не примат, вот они, ненаши-то, - ворчала Домовиха,
нарушился тот обычный ход, каким несут всегда покойников, - в ногу; затяпали как попало валенищами по глубокому, хоть и подмороженному, снегу, проваливаясь; закачался Сергеичев в гробу; закряхтел поп под невыносимой ношей: плечи поповские - нежные, просвирные. С крестов смотрели надписи - деревенские, немудрящие:
Подсим
крестом
погребе
но тело
убiвше
го Iеле
сiя де
ревни Горшкова убивец Павил
Лепехин деревенской дубров
ской убил его в лесу уетаго
дуба из
котора
го изде
лан сей
крест 1
908-го
Апр. 23.
На одной из могил - должен бы уж знать свои могилы наперечет, - поп оступился, запнулся о рясу и упал вперед; гроб, падая, гардарахнул попа по спине. Тогда поп - гнусаво и тонко:
– Да что ж вы, чорт дери вашу душу, хоронить хороните, а доставить к могиле не можете?! С мерином справиться не можете, а туда же, хоронить! Да распрострели вашу печенку селезенкой! Может, могилы еще рыть заставите?!! Да... пропади вы пропадом вместе с усопшим своим!..
– Легше, батя, легше, - успокоительно Малина Иваныч.
– А ты не спотыкайся; могилы-то, нябойсь, должон знать, у кажной попито было.
Кое-как дотащили гроб до неглубокой могилы, закидали землей. Малина Иваныч на прощанье придержал Марочку за рукав:
– А ты не забижайси, Марфутк! Я ведь, к слову...
– Да ну вас совсем, - ответила Мара и - скорей домой, домой, дальше отсюда, прочь, нет силы больше терпеть, дышать одним воздухом с ними.
– Две бутылки самогону с тебя, сверх нормы, - угрюмо поп Грикухе. Ну, чего уставился, как бык на рогожу. Отруби за священнослужение, а водка за пронос гроба. Учить вас, чертей-дураков...