Кровавый апельсин

Льювеллин Сэм

— Спинакер! — закричал я.

Но было уже поздно. Ткань спинакера натянулась и треснула. В образовавшийся разрыв ворвалось мрачное, серое небо. Разрыв все ширился и ширился. Неожиданно весь спинакер разлетелся в клочья, разметавшись по ветру.

Мы укрепили главный парус, переключили управление на автопилот и помчались поднимать другой. Пот струился по нашим телам, облаченным в непромокаемые костюмы. Пока все приводилось в порядок, Жарре оказался далеко впереди. Без спинакера у нас не было шансов догнать француза, а запасного у нас

не было.

— Возьми штурвал, — сказал я Чарли.

Передав ему управление, я спустился вниз, достал из рундука флажок, означающий протест, и побежал на бакштаг. Мои пальцы так свело от злости, что с трудом удалось привязать его.

— Ты хоть когда-нибудь видел что-нибудь подобное? — поинтересовался я у Чарли.

— Никогда, — ответил тот.

— Теперь мы проиграем эту проклятую гонку.

— Ага, — заметил Чарли, — пока об этом не узнает комитет.

— У нас нет свидетелей.

— Да, все случившееся чертовски невероятно. В такое трудно поверить.

— Да уж... — печально произнес я.

Небо напоминало сказочный архипелаг из окаймленных светом облаков, дрейфующих по морю звезд. Финишную черту мы пересекли третьими.

Глава 28

Когда Скотто отбуксировал нас к понтону, на «Виль де Жоже» уже никого не было. Пока Чарли и Скотто разгружали яхту и снимали главный парус, я написал протест и отнес в офис организационного комитета. В бухту уже начали прибывать другие яхты. К нам подошел курьер и сказал, что комиссия по протестам может рассмотреть наше заявление сейчас же, если нас это устраивает.

Нас это, конечно, устраивало. Но пока мы шли туда, Чарли сказал:

— Не рассчитывай на очень многое.

Я же был слишком разозлен, чтобы отвечать. Настроение еще хуже, чем когда мы выходили в море.

— Как дела? — спросил ждавший нас Скотто.

— Нет свидетелей, — ответил Чарли. — Лишь наше слово против их слова. Не хватает доказательств, и все получается сомнительно. В общем, протест не принят.

— Господи! — только и смог вымолвить Скотто. Я шел позади них, засунув руки в карманы и направляясь к стоянке. Из большого шатра в конце волнореза доносилась музыка.

— Пойдемте-ка выпьем, — предложил Скотто.

Мы переоделись и направились к большому тенту. Я все еще кипел от гнева. Внутри кафе было ярко освещено, люди танцевали. У входа нас встретил Чарльз Ллойд в блейзере и галстуке корпорации яхтсменов. Пожав плечами, он развел руками и печально улыбнулся.

— Какая досада!

— Я подал апелляцию, — сказал я.

Он кивнул в ответ и вновь улыбнулся своей профессиональной улыбкой, но его взгляд уже блуждал где-то. Сделка сорвалась — вот что все это означало.

Было тяжело на сердце. Оглядевшись по сторонам, я увидел Жарре, сидящего за большим столом в углу и позирующего перед камерой. Возле него суетились двое журналистов. Там же сидела Агнес, слушая интервью, которым Жарре удостоил Алека Стронга.

Заметив меня, Агнес

улыбнулась и встала. Это ее движение отвлекло Жарре, и он увидел меня. На мгновение его лицо стало бледным и жестким, мы смотрели друг другу в глаза. Наконец он сказал:

— Выпей, Джеймс!

Я покачал головой, не произнося ни слова. Жарре пожал плечами и повернулся к корреспондентам.

— Какая неудача, Джеймс, — произнесла Агнес, пожимая мне руку.

— Неудача здесь ни при чем, — громко ответил я. — Мистер Жарре попытался таранить мою яхту, и, уклоняясь от удара, я лишился спинакера:

За столом воцарилось молчание.

— Тебе еще надо это доказать, — спокойно ответила Агнес. Я почувствовал, как у меня открылся рот. Смотря в ее глаза, я не видел в них ни малейшей симпатии, которую они излучали раньше, например вчера или в номере отеля в Шербуре. Теперь в ее глазах искрился голубой лед.

— Я видел, как он это делал, — сказал я.

Агнес вздохнула:

— Джимми, я думала о тебе лучше, чем ты есть на самом деле. — Потом она повернулась и села за стол.

Голос Жарре разорвал тишину.

— Победил лучший, старина, — сказал он с нарочитым оксфордским произношением и выдохнул на меня дым своей сигареты «Голуаз».

Несколько мгновений я стоял, смотря на затылок Агнес, внимательно наблюдавшей, как Алек Стронг что-то записывает в блокнот, потом положил руку ей на плечо. Она сбросила ее нетерпеливым движением и взяла под руку Жарре. Тот повернулся и поцеловал ее в шею.

Я пошел к выходу. Альтернативы не было.

Обратно в Пултни мы возвращались вместе со Скотто. Я вел машину очень быстро. Скотто я ничего не рассказал; Это все та же старая история. В свое время подобное произошло с матерью Мэй. Я расслабился, потерял контроль и в результате схлопотал неприятности.

— Чертов лягушатник, — пробурчал Скотто.

Я кивнул, нажал педаль правой ногой, и машина с диким скрежетом прошла поворот.

Гавань Пултни встретила нас яркими неоновыми огнями яхт-клуба. Там сейчас все обедают, обсуждают, как старина Джонни сделал поворот на подветренную сторону или что сказал Диксон вечером в Плимуте после гонок.

— Давай-ка выпьем, — предложил я и направил машину к бару «Русалка».

Здесь было душно. Чифи Барнс, как всегда, сидел в облюбованном им углу с рюмкой рома и пинтой горького пива на столе. Если бы не чувство отчаяния и боли, тут можно было бы неплохо провести время. Но, поскольку состояние у меня было отвратительное, я заказал ром для себя и пинту светлого пива для Скотто. Потом мы заговорили о яхте. И, должно быть, беседовали около часа, в течение которого несколько раз покупали друг другу выпивку. Наконец мы выбрались на улицу, где свет фонарей, освещавших гавань, отражался от мокрых гранитных плит набережной. Скотто что-то пробормотал о том, чтобы довезти меня до дому, я, наверное, согласился, потому что был высажен возле ворот и побрел под дождем к «Милл-Хаусу».