Кровавый апельсин

Льювеллин Сэм

Дальше ожидается отклонение ветра к северо-западу и на следующем этапе, до маяка Ленд-Энд, придется более или менее полавировать. Ну а потом — легкий участок до дома в Плимут.

Я посмотрел в направлении стартовой линии. Сейчас там уже вырос целый лес белых парусов. Гонки на Кубок Уотерфорда — большое событие для яхтсменов. Это и хорошая проба сил перед регатой «Вокруг островов». Там, должно быть, находилось не менее двухсот яхт — однокорпусных, катамаранов, тримаранов, готовящихся к тридцатишестичасовой гонке по серым водам Ла-Манша. Большинство яхтсменов принимали

участие в гонке ради собственного удовольствия. И лишь немногие — вроде нас, фанатиков, — под нажимом определенных обстоятельств.

Я заставил себя не думать обо всем этом и, щурясь от яркого солнечного света, смотрел, как он отражается в воде. И тут же меня захватили мысли и раздумья о том, как прийти к финишу без повреждений и выскочить первым на старт.

— Пять минут, — возвестил Чарли, оторвав взгляд от секундомера. Я подвернул штурвал, и главный парус с тяжелым хлопком наполнился ветром. Взглянув на Чарли, я спросил:

— Что ты думаешь?

Он улыбнулся. Его тонкое ироничное лицо выглядывало из воротника черного резинового комбинезона.

— Ну, — рассуждал Чарли, — существует просто тактика, но есть и тактика устрашения.

— Совершенно верно, — сказал я.

— У нас есть официальный спонсор, — заметил он. — И мы не обязаны платить в случае неудачи.

— Как далеко нам до стартовой линии?

Чарли замерил скорость и направление ветра, сверился с компасом. Черные цифры секундомера на экране из жидких кристаллов продолжали неумолимо бежать: три минуты пятнадцать секунд, три минуты десять секунд...

— ...Девять, — отсчитывал Чарли. — Восемь. Три минуты до линии. Шесть...

Он наклонился над главной лебедкой и запустил ее. А я включил гидравлическую систему грота-шкота. Он еще не окончил работать с лебедкой, а «Апельсин-2» резко прибавил скорость. Я поднял грота-шкот. Чарли выпрямился и сказал:

— Ноль!

Я чувствовал власть штурвала, в то время как «Апельсин-2», держась круто к ветру, мчался как стрела к бело-голубому судну организационного комитета, стоящему на якоре с подветренной стороны линии. Белые паруса приближались с ужасающей скоростью. Я взглянул на Чарли.

— Держись на скорости двадцать один узел, — сказал он, — и все будет в порядке.

Цифры на лаге показывали: 20, 21, яхта все ускоряла ход. Я сделал пару качков на гидравлической системе, чтобы поднять гик на один-два дюйма и дать парусу чуть повернуться.

Сигнальное устройство на главном парусе неистово трепыхалось. Наконец скорость достигла двадцати одного узла.

— "Апельсин-2" хочет двигаться быстрее, — сказал я.

— Держи скорость, — напомнил Чарли.

Мы были уже рядом с другими, идя между катамараном, на котором еще только пытались поднять главный парус, и древней «Вестерли», паруса которой были на первый взгляд закреплены так плохо, что, очевидно, ей трудно было вообще добраться до линии старта. С других яхт люди поворачивались нам вслед, и порой казалось, что вот-вот кто-нибудь из этих любопытных сломает себе шею. Мы попали в самую гущу яхт, но беспорядочная толчея объяснялась не столько количеством, сколько разницей их курсов, которые

придут в норму только тогда, когда мы по сигналу стартовой пушки пересечем линию.

Чарли находился с подветренной стороны, не сводя глаз со светящегося пятна прибора.

— Сорок секунд! — крикнул он.

Лаг показывал 20,65. Когда же мы вышли из области ветровой тени высокого катамарана, на нем появились цифры: 21,31.

— Нам режут курс справа! — завопил Чарли.

Я мягко повернул штурвал влево и тотчас почувствовал, как ветер наполнил паруса. По правому борту в пяти ярдах от нас промчалось полутонное судно с огромным мрачным мужчиной на борту. Я взял курс бейдевинд, палуба выровнялась, движение снова стало ровным и устойчивым. Мы проходили в самом центре скопления яхт.

— Двадцать секунд, — считал Чарли.

Ниже по ветру целая флотилия скопилась возле линии, носами к морю. Двадцать или тридцать яхт дрейфовали с наветренной стороны в ожидании более удобного позднего старта. Среди всех возвышалась мачта с прикрепленным к ней парусом Кевлора. Пара яхт позорно удирала. Внезапно пространство разделилось надвое, и посредине открылась полоса чистой зеленоватой воды. Ниже, в центре этой полосы, вспарывая волны своим изумрудно-зеленым корпусом, шла яхта, принадлежавшая Жан-Люку Жарре.

— Десять секунд, — сказал Чарли.

Даже не задумываясь, я точно знал, что задумал Жарре. Он хотел протиснуться в пространство между нами и яхтой организационного комитета гонок, перехватить наш ветер и закрыть нам выход в Ла-Манш. Я снова подкачал гидравлическую систему. Сейчас Жарре находился в пятидесяти ярдах от нас по правому борту. Если он будет держать этот курс, то может задеть нашу мачту своим торчащим с боку утлегарем. Мое сердце сильно забилось.

— Пять! — крикнул Чарли. — Четыре!

Я видел француза на передней части его яхты и понял, что он пошел на риск. Стиснув зубы, отвел взгляд и посмотрел на горизонт, где стояла яхта организационного комитета. Вдруг неожиданно нос яхты Жарре повернул в сторону, меня обдало брызгами, в то время как его утлегарь просвистел в трех футах позади.

С яхты комитета поднялся дымок.

— Пушка, — произнес Чарли.

Мы пересекли стартовую линию.

Глава 27

Жарре был вынужден повернуть за нашей кормой — он отставал от нас не более чем на три секунды. Поставив выносной парус, он прибавил скорость, и его нос почти поравнялся с нашим.

Теперь мы заняли позицию между ним и ветром. Что бы он ни задумал сделать, мы сможем ему помешать.

Чарли задал мне курс. «Апельсин-2» задрал нос, и цифры на лаге начали меняться. Кильватерная струя издавала длинный шипящий звук. Вода под площадкой была бирюзового цвета, а солнце образовывало небольшие радуги в струе разрезаемой воды.

— Кажется, все в порядке, — заметил Чарли, сощурив на солнце глаза.

Жарре ушел дальше на подветренную сторону, чтобы выйти из струи воздуха, которую отбрасывали наши паруса. Он находился примерно в пятидесяти ярдах ниже по ветру. Мне было видно, как он хмурится.