Кровавый апельсин

Льювеллин Сэм

— Ради Бога, — умоляюще произнес я. — Ведь тебе известно, что он мой старый друг.

Вода стекала с его стриженых волос, попадала в глаза.

— А что, если он просто не желает видеть тебя?

Я кипел от негодования.

— Если ты мне не скажешь, — вырвалось у меня, — я непременно расскажу твоему клиенту, что он покупает.

Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на парусник. Я видел, как двинулся его кадык, когда он сглотнул.

— Я же тебе уже сказал, — повторил он. — Не знаю.

Я

обернулся. Розовощекий молодой человек в кубрике парусника поднял руку и помахал ею. Я закричал, преодолевая шум двигателя:

— Хотите знать правду?

— Что? — ответил он, не слыша моих слов.

Дел поспешно предложил:

— Пойдем внутрь.

— Ничего! — закричал я молодому человеку, широко улыбавшемуся с разрывавшим сердце чувством собственного достоинства.

Мы завели двигатель и направились к бухте. Молодой человек заявил, что он вернется завтра, после того как переговорит с управляющим банка, и отдаст свою карточку Делу. Мы с Делом отправились в его контору. Он сел за стол, покрытый бумажной скатертью.

— Итак, где же он?

— А что, если я и в самом деле не знаю? — ответил он.

— Да пойми ты наконец, — убеждал я Дела. — Кто-то охотится за твоим братом, кто-то, ломающий людям руки, разрушающий яхты привязывающий людей к якорям и бросающий их в пустые доки.

Он вытащил из пачки сигарету и зажал между тонкими губами.

— Это действительно так? — спросил он.

— Ты говорил мне, что в «Виноградной грозди» Эд был сам не свой. Глупый ты слепец! Ведь он нуждается в помощи. И я хочу помочь ему.

— Так вот почему ты говорил так и в прошлый раз! Но как мне узнать, хочет ли он, чтобы ты отыскал его?

— Включи свои проклятые мозги. — Я начинал злиться. — Во-первых, он пьяница. Потом — он в бегах. И наконец, Эд раскопал так много сведений о людях, желающих, чтобы он замолчал...

— Да я и сам его ищу, — признался Дел.

— Тогда я тебя поддержу.

Он поглядел на меня своими выцветшими серыми глазами и сказал:

— Я сам за себя. Не могу быть уверен ни в ком больше.

— Ну, так скажи мне наконец, где Эд, — попросил я.

— Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал об этом.

— Да что же это ты такой осторожный? — посетовал я.

Он с опаской взглянул на меня.

— Это тебе как владельцу яхты надо быть осторожным, — произнес он. Теперь на его лице появилось выражение самодовольства, что никак не вязалось с отнюдь не процветающими делами его фирмы по продаже морских судов, с непрекращающимся дождем, пережитым кораблекрушением. И я понял, что Дел не очень-то умен, хотя и недооценивать его было нельзя.

— Так где же Эд? — снова задал я вопрос.

— Я не...

— Если ты не скажешь. Дел, я пойду в полицию и расскажу, как ты избил охранника.

— Ты ведь тоже там был.

— Я чист. Я заплатил по

счетам. Теперь они интересуются тобой, возможно, это британские власти.

Дел нахмурился и постучал ногой. Потом поднял телефонную трубку и набрал номер. Он держал трубку около уха с минуту и потом положил ее.

— Никто не отвечает, — сказал он. Я встал.

— Давай адрес.

— Хэншоу-стрит, 43, — ответил он. — Небольшой жилой дом, который принадлежит мне. Один из моих маленьких деловых интересов.

И снова выражение самодовольства на лице Дела Бонифейса, человека, у которого широкий круг самых разнообразных интересов.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Он пожал плечами:

— Хоть чем-то помочь старине Эду.

Я уставился на него. Адрес я выцарапал с большим трудом, так что при всем желании во внезапное проявление братской любви поверить не мог. Действительно, любопытный парень этот Дел.

Он встал.

— Приятно было встретиться, Джимми, передай Эду мои наилучшие пожелания. — Его серые глаза смотрели в сторону, а рукопожатие было твердым, но липким. Последнее, что я заметил, — это то, что мы с ним одного роста. Дел стоял посреди лужи на тропинке и махал мне рукой.

Глава 22

Когда я выбрался на дорогу А12, дождь перестал и даже проглянуло голубое небо. В Лондон пришло лето: в Риджент-парке и Маленькой Венеции прогуливались люди без рубашек, с открытыми ртами, словно рыбы на мели, задыхающиеся от влажного тепла, исходящего от нагретых солнцем мостовых.

Хэншоу-стрит — длинная улица, застроенная двухэтажными домами. Она шла от дороги М40 на север, к станции Пэддингтон, и добираться до этих мест летом легче всего, если ты передвигаешься на бульдозере.

Тротуары утопали в грязи и были сплошь усеяны использованными полиэтиленовыми пакетами и старыми картонными коробками. Стекла в большинстве окон выбиты, а некоторые вообще заколочены. Я вдыхал ароматы этой улицы из открытых окон «ягуара». Кислый запах грязи, крушения надежд людей и вещей. Запах немытых людей. Ведь чтобы мыться, надо иметь надежду, а надежда была слишком дефицитным товаром на Хэншоу-стрит.

Дом 43 не являлся рекламой для Дела Бонифейса как заботливого домовладельца, скорее наоборот.

На выкрашенной красной краской входной двери проступали пятна зеленого цвета. Лестница сплошь завалена хламом, а окна на первом этаже заделаны гофрированным железом. Я нажал кнопку звонка.

Ни звука не раздалось в ответ. Издалека, с эстакады, пересекавшей автостраду, доносился рев транспорта. Какая-то женщина прошла по улице мимо меня с целой кипой полиэтиленовых мешков, швырнула их на дорогу и побрела дальше, пошатываясь и громко разговаривая сама с собой. Я позвонил еще раз, и снова ответа не последовало.