Кровавое евангелие
Шрифт:
— Но…
— Мне известно, что будет впоследствии, — прервала она его, повторяя те же слова, которые произнесла перед тем, как спустилась в трещину в Масаде. Вот и пришло время этих последствий. — Ты должен это сделать.
Его губы медленно опустились к ней, на его лице появилось выражение нежности, которое удивило и восхитило ее.
Но вдруг он, отпрянув от нее, остановился.
— Нет… только не ты…
— Ведь ты же дал обет. — Эрин сжала пальцы в кулаки. Она думала обо всех жизнях, которые будут порушены, если кто-то
— Я понимаю… будь на твоем месте кто-либо другой. Но… — Корца сжал рукой ее плечо. — Я не могу питать свое тело тобой.
Эрин пристально посмотрела ему в лицо. Ее взгляд видел сейчас то, что было скрыто под воротом его сутаны, что таилось за прикрытыми губами клыками, — ее взгляд видел мужчину.
Рун откинул пряди волос с ее лица, его ладони, холодные, но очень нежные, обхватили ее щеки. У нее не было слов, чтобы убедить его нарушить свой святой обет. Она не знала, как разбудить в нем жажду крови, присущую сангвинистам. Сейчас в ее распоряжении было лишь одно средство: относиться к нему как к обычному мужчине. А к себе как к обычной женщине.
Эрин приподняла голову с камня, взгляд ее глаз сосредоточился на черных глазах Руна. И в их глубине она увидела внезапную вспышку страха. Он был так же напуган, как и она, а возможно, даже сильнее. Она пробежала пальцами по его густым волосам, притянула его губы к своим. Рун закрыл глаза, и она поцеловала его. От его холодных губ у нее во рту остался вкус крови.
Она притянула его ближе к себе и почувствовала, что последние остатки сопротивления пропали — его прежде твердые губы стали мягкими и зовущими. Его рот приоткрылся, так же как и ее рот, и произошло это так же естественно, как цветок раскрывает лепестки навстречу утреннему солнцу.
Он притянул ее к себе, она почувствовала, как его тело оказалось поверх нее.
Он был холодным, но жара, исходившего от ее тела, было достаточно, чтобы согреть обоих.
Ее язык нашел его язык — это как бы послужило для Руна сигналом к дальнейшим действиям. Стон вырвался из его полусомкнутых губ, а может быть, это был ее стон. Она почувствовала, как внутри его рта медленно появляется что-то острое, похожее на зубчатую стену, закрывающую ее проникновение, но она стала действовать быстрее: ее язык, проникший вглубь, почувствовал какой-то сладостный укол, словно в него воткнулось что-то подобное острию шипа терновника.
У нее потекла кровь, наполнившая оба их рта.
Но перед тем как ощутить во рту вкус железа и страха, ее сознание внезапно всколыхнулось, осознав сущность и суть ее жизни: сладость и горение жара, под воздействием которых отлетели прочь все ее страхи. Она почти чувствовала свою собственную божественность — а ей хотелось большего.
Она притянула его еще ближе к себе.
Рун приник к ней, близость его тела обещала исступленный восторг.
Сила нахлынувшей на нее чувственности оглушила ее. Ее тело не могло сдерживать самое себя. Она изгибалась под ним, поток восторга
Рун оторвал свои губы от ее; их губы были совсем рядом, но не соприкасались. Даже при такой малой удаленности Эрин чувствовала болезненную пустоту. Он застонал, словно почувствовал то же самое. Ее лицо чувствовало его прерывистое дыхание.
Эрин увидела его глаза, такие большие и черные, каких не видела никогда, да еще с каким-то замогильным мерцанием. Не чувствуя страха, она погрузилась в эту темноту — своими сияющими глазами, всем жаром своего тела. И, выгнув шею, подставила ему свое горло, предлагая ему напиться из этого пылающего источника — она желала этого всеми фибрами своего естества.
Рун принял ее.
Пробный прокол клыков — а затем они вонзились на всю глубину.
Ее тело дышало жаром, согревая холодные губы, приникшие к ее горлу.
Эрин корчилась под ним, открывая себя для наслаждения. Темнота начала сгущаться на границах ее поля зрения. С каждым ударом ее сердца он поглощал ее своим телом.
Экстаз заполнял паузы между ударами ее сердца, сперва изнуряюще быстрыми, когда ее тело полностью отдалось чувству. Потом время неожиданно замедлилось, наслаждение распространилось по всему телу и стало еще более сильным. Эрин ждала момента, когда сердце ее остановится и она навечно останется в таком состоянии. Все остальное было ей безразлично.
Только блаженство.
А потом мягкий, медленно усиливающийся свет окружил, окутал ее — любовью, но совсем не похожей на ту, что она знала когда-либо до этого. Это была любовь, которую Эрин жаждала получить от матери, от отца, от малютки-сестры, которой так и не представился шанс вырасти.
Где-то в далекой глубине сознания она понимала, что умирает, — и была более чем благодарна за это. Она дышала с такой легкостью, словно делала первые в жизни вдохи.
А потом она увидела их.
Ее мать стояла в туннеле, залитом светом. Маленькая девочка стояла рядом с ней. Эмма. Ее детское одеяльце свешивалось с ее руки, на нем не было уголка, который отрезала Эрин. Ее отец стоял позади них, одетый в свою старую красную фланелевую рубашку и джинсы, у него был такой вид, словно он только что вышел из конюшни. Отец поднял руку и помахал ей, призывая присоединиться к ним. Впервые за многие годы при виде его Эрин не чувствовала злобы, только любовь.
Она вытянула руку, приветствуя их всех. Отец улыбнулся ей, она улыбнулась в ответ. Она простила его — и себя тоже.
Он был связан своей верой, а она — своей логикой.
А в этот момент они думали совсем о другом.
А потом этот приятный свет померк. И сменился холодной темнотой.
Эрин подняла веки. Рун лежал в отдалении от нее. Скатившись на землю, он лежал, прислонившись к стене, и его трясло. Тыльной стороной ладони он отер рот, отер кровь с губ.
Ее кровь.
Ее веки снова сомкнулись — она чувствовала боль от того, что ее отвергли.
— Эрин?
Рун холодными пальцами провел по ее щеке.