Кроманьонец
Шрифт:
Ох, и вкусным оказалось молочко! Пастухи выдаивали своих животных в кожаные бурдюки. Сшить кожи, чтобы мешок не протекал в моем понимании - мастерский шедевр, искусство. Наверное, и они так считали. Бурдюков имелось у них всего два. Понятное дело, что кожаные мешки никогда не мылись. День молоко собиралось в один, а во втором вчерашнее успевало скиснуть. Вот этот кисляк они и пили. Я не смог.
Хорошо лежать на шкуре у тихой реки, слушать птичий пересвист, смотреть на колосистую траву и попивать свежее молочко. А еще приятнее было увидеть уныло бредущих по высокой и мокрой траве пастухов во главе со злобным верзилой. Конечно, я им сочувствовал!
Уро все испортил. Смиренно подошел и спросил:
– Как построить дом для травы?
Пришлось объяснять. "Эх..."
***
Мой друг, ты удивлен? Ах, "очковый медведь" тебя смутил?! Ну, да, звучит не понятно. Но когда я так обозвал одного мутного коммерсанта, шагу не ступающего, чтобы не обмануть, все, кто его знали, сразу же поняли, что именно я имел в виду.
Раз смеешься, вижу, что и ты понял. Слушай, пока могу говорить...
В девяносто первом инфляция сожгла все мои сбережения. По старинке что-то хранилось на сберегательной книжке, что-то в облигациях. По меркам восьмидесятых - много. А тогда все закружилось, перемены в жизни происходили так быстро, что ни черта не понимал. Да и годы уже сковывали, утратил я былую остроту ума. Семья была большой, и по привычке заботился я обо всех. Им тоже не сладко жилось.
Помню, сижу в кресле и держусь за голову, размышляю: " Начинал зарабатывать не зарплату, а серьезные деньги, когда за это легко можно было угодить за решетку. Без опыта, капитала и связей. А сейчас и опыт есть и связи имеются..." Стал обзванивать старых знакомых. В том числе набрал Витьку, работал он директором на заводе "Продтоваров". Поговорили о том и сем. Дал ему понять, что тема нужна, чтобы денег поднять. Через неделю он сам позвонил. Сказал, что есть для меня квота на сто тонн смеси для блинчиков. Платить нужно безналом и лично Витюше откатить наличными столько же. К вечеру, побывав на городских рынках и гастрономах, понял, что процентов шестьсот на этой муке поднять можно. А на следующий день пошел к Андрюше-коммерсанту. Договорились мы с ним обо всем. Безнал ушел, оставалось съездить на завод и привезти оттуда товар. Это я сделал. Потирая в предвкушении заработка руки, поехал на встречу с коммерсом.
Тогда еще деловые люди не прятались друг от друга по офисным норам и загородным особнякам. В уютном ресторанчике к обеденному времени собирались знакомые компании, чтобы поделиться новостями, провернуть какую-нибудь сделку. Я поздоровался с "бизнесменами", присел за столик. Андрюха тут же убежал в туалет и сидел там минут двадцать. Тоха, общий знакомый, по этому поводу пошутил, что, мол, жлобы и с дерьмом расстаются долго и неохотно. Когда мой партнер вернулся, я сразу не стал говорить о деньгах. Выпили по сто грамм, закусили. Я как бы невзначай заметил, что работа сделана, пора бы и рассчитаться. На что Андрюха ответил:
– Я деньги дал и наликом, заметь, немало! Продай теперь все и забери свою долю.
Народ за столом стал улыбаться, а шутник Тоха, не выдержав, по этому поводу нашелся с комментарием:
– Ты Андрюха, как медведь в малине...
Он хотел сказать что-то еще, но я не выдержал и от досады поддакнул
– Да, да, медведь... Очковый...
Смеялись за столом долго и сам Андрюха - до слез. Муку ту продать мне все-таки пришлось. Деньги нужны были очень. А прозвище то потом ко многим прилипало. Время, наверное, такое было, когда все дерьмо из человека напоказ лезло.
***
Стремительно летело время. Отлил ливнями июль, и проносились теплые августовские деньки холодными ночами и зябкими рассветами. Когда гремело в небе, Уро как ребенок прибегал ко мне с одним и тем же вопросом: "Почему духи злятся?" Я утешал его, объясняя, что им теперь нужно время, как некоторым людям, чтобы успокоиться. В августе гроз не было, и вожак пастухов немного повеселел.
Пока на окраине дюны, ее южном склоне ставили каркас сенника, я работал вместе с пастухами. А когда пришло время делать из лещины плетеные стены и резать тростник для крыши, занялся более важным делом. Пришло время отлить серпы, чтобы жать траву, сушить сено. А для начала нужно было нажечь угля.
Как то само по себе получилось, что в помощники мне подрядился Туро. Вместе рубили небольшие деревца, таскали их к дюне и пережигали в ямах. Потом занялись изготовлением форм и плавкой самородков. Пока мужчины строили сенник, мы выплавили из самородков заготовки и отковали пять серпов. Когда пастухи попробовали ими жать траву, сразу же позабылись и горести, и печали. Хоть и слушались они меня теперь, но не только работали, а казалось, и жили "из под палки". После первого "сенокоса" все поняли, что сенник не будет пустовать и стадо переживет зиму. Обычно они оставляли на зиму одну дойную козу, пуская под нож все поголовье.
До осени мы с Туро сделали десяток топориков и пять мотыжек, количество проколок и игл уже не упомню. Делали проволоку из остатков меди. Жаль, конечно, что медные изделия уступали во всем моим первым. Я надеялся, что когда-нибудь найду руду с высоким содержанием примесей цинка. Ведь удалось это похитителям Утаре! Кстати она эти месяцы стала для племени добытчицей. Охотилась с луком каждый день.
В ближайшие планы я наметил сплавать к камням, где роились пчелы. Из остатков воска уже ничего не лепилось. Та масса, что многократно выплавлялась из форм, начала крошиться.
Когда накрыли сенник тростником, от вида гигантского по меркам этого мира сооружения в душе расцветала гордость, что смогли построить шестьсот кубометровое хранилище!
Мне осталось сделать деревянные грабли, чтобы собрать с луга "накошенную" траву. Заготовки мы с Туро уже настрогали, а скрепить их я решил с помощью медных гвоздиков, хоть поначалу думал обойтись только клеем.
Второй день расковываю медь в проволоку и любуюсь сенником. Получив от меня в подарок медные топорики, мужчины-пастухи ушли в горы, искать медь. Я просил их подбирать любые необычные камни.
Солнце взошло и уже ласково грело, высоко повисло в прозрачной синеве. Подошла Тано. Услышав тяжелые шаги, я оторвался от работы и посмотрел на мать Туро. Черноволосая, кареглазая, ее можно было назвать симпатичной, если бы не выступающие вперед зубы. Когда Тано была серьезной, в ее глазах стояла грусть, но сжатые губы и узкие скулы, ошибочно формировали мнение, что она зла. А когда женщина смеялась, то и вовсе смотреть на нее было неприятно, до мурашек по спине.
– Лоло, посуда твоя нужна...