Криптограф
Шрифт:
— Повезло тебе.
— Нет, ну все жалуются, кроме тебя. Анна, почему так?
Она пожимает плечами, будто по телефону он увидит ее жест. Она придерживает телефон плечом, пластик живой и теплый. На ноутбуке две программы новостей перекрывают друг друга, звук выключен, губы ведущих движутся, точно у актеров в немом кино. В одном окне обратный отсчет времени. В другом мужчина в Александрии сжигает чей-то портрет.
Гнев мужчины уже увял. Он смущается, когда его ловит камера. Портрет безлицый, вроде мужской. Чей угодно.
— Смысл жалоб, — говорит Лоренс, — в том, чтобы поддерживать иллюзию, будто можно
— Да.
— Это хорошо. А почему мы шепчемся?
Она смотрит на дверь. За стеклянной панелью фигуры, неясные и таинственные, идут мимо кабинетов. Налоговая притихла, но не безмолвствует, не пустая, не забита людьми, как все привыкли. В соседних комнатах инспекторы сидят, уткнувшись в свои компьютеры, Карл, и Дженет, и мистер Германубис, и юное поколение тоже, новенькие, которые обращаются к Анне с опасливым почтением, если отваживаются. Годом раньше она бы к ним присоединилась. А теперь умолкает, когда они идут мимо. Одиннадцать пятьдесят две. Восемь минут до полуночи.
— Анна? — снова зовет Лоренс.
— Что?
— Помнишь мою бабушку?
Она пытается вспомнить, улыбаясь, позволяя себе отвлечься. Стройная женщина, хрупкая, словно майсенский фарфор на кофейном столике.
— У тебя снимок на столе. По-моему, я с ней не встречалась, прости.
— Не встречалась, да? Может, и к лучшему. Вы бы друг друга возненавидели. Она тоже в молодости была налоговым инспектором, в Эссене, в Германии. Очень шумная. Боюсь, тоже пьяница. И когда я был маленьким, она мне перед сном рассказывала про жизнь между войнами. Деньги стоили все меньше, пока не превратились просто в бумагу, на которой напечатаны. Вовсе никакие не деньги. Легендарные тележки с банкнотами. Мне потом снились кошмары.
— Ну, по-моему, это разные вещи.
— Что?
— Здесь не будет никаких тележек с банкнотами.
— Она рассказывала, что это было, как безумие. Люди не верили, что их деньги обесценились. Думали, это заговор, и все другие валюты в мире растут. Первый признак безумия, видишь ли — ничего не изменилось, кроме всех остальных. Все чуточку сходят с ума. Она так говорила. Сколько времени?
Она смотрит на экран.
— Еще немножко осталось.
— Ты с ним говорила?
Она даже не притворяется, что не понимает. С Лоренсом это без толку.
— Нет.
— Может, стоит?
— И что он мне скажет? — Он нетерпеливо вздыхает.
— Выяснишь, если ему позвонишь.
Она не отвечает. Не упоминает про Карла. Кажется, все мечтают, чтоб она поговорила с Джоном Лоу. На секунду ей хочется оказаться дома, в своих четырех стенах, с Бирмой, который согреет ее и ничего не потребует взамен. Но теперь поздно, а здесь хотя бы есть ощущение власти. Иллюзия, как сказал Лоренс, будто можно что-нибудь сделать.
— Я тут думала.
— Увидеться с ним?
— Уйти.
— Откуда уйти? — А затем, когда до него доходит: — Господи. Из Налоговой? Не глупи. Зачем? С каких пор? Что ты еще можешь делать?
— Разводить свиней?
— Анна, не стоит над этим смеяться…
— Почему? Есть и другие способы зарабатывать на жизнь.
— Конечно, — говорит он, но будто сомневается. — Ладно. Конечно, есть.
— Между прочим, не все считают,
— Для тебя она идеальна.
— Нет, — говорит она. — Не идеальна. — И думает: была идеальна. И я была для нее идеальна, но теперь все иначе. Я не тот человек, которым хотела быть.
— Что ж, — говорит Лоренс, неуверенно, мягко. — Если тебе так хочется. Я уверен, из тебя выйдет прекрасная свинарка.
— Спасибо. — Она глядит на экран. — Время.
— Да будет так. Я открою шампанское.
— Никогда его не любила.
— Я знаю. Тогда, может, нам взяться за руки?
— Вряд ли я до тебя дотянусь.
— А я бы очень хотел за что-нибудь подержаться, — говорит Лоренс, голос подрагивает, и только Анна собирается ответить, как понимает, что больше его не слышит. Из кабинетов Налоговой раздаются крики, яростные, возбужденные, будто разразился спор, и за окном бьют колокола Святого Стефана. Мелодичный колокольный перезвон, изменчивый, неизменный. Звон полуночи, древний и темный, как грязь, удар за ударом разносится на мили над Вестминстером и Лондоном.
Музыка всегда напоминает Анне детство. Чаще всего отца. Раскинутые руки, лицо (похожее на Лоренса. Она этого не отрицает.) Ей до сих пор странно, что, при всей его любви к музыке, она не помнит, чтобы он пел. Насколько она знает, он никогда этого не делал — но ведь все иногда поют? — и не учился играть ни на каких инструментах. Он наслаждался, слушая.
Иногда бывает по-другому. Иногда она слышит мелодию, какой-нибудь гимн или народные песни, и тогда вспоминает Еву. Не лицо матери, а ее голос. В воспоминаниях Ева не слушает музыку — мать никогда не сидела на месте, — Ева поет.
Песни всегда одни и те же, старые и мрачные, точно сказки, точно истории Лоренсовой бабушки. Анна не знала, откуда они взялись, кто их написал, хотя было в них что-то общее: не исключено, что мать придумала их сама. Голос у Евы был слаб, но нежнее, до того как она заблудилась в своем браке, до того как стала засыпать одна и просыпаться с горечью. Не такой колючий, как теперь. Может, поэтому Анна вспоминала не мелодии, а слова, и слова, казалось, всегда были о любви или о деньгах, о деньгах или о любви.
У денег есть свои пути, они должны растиНа человеческих костях, на плоти, на крови.И знают все, и стар и млад: бумага или медьИз крови, плоти и костей пьют соки, чтоб расти скорейПьют плоть и кровь людей. [14]Как будто в другой жизни. Она вспоминала, как ей пели на ночь. Как засыпаешь и куда-то проваливаешься. Евин голос. Легкость, тяжесть.
Она просыпается головой на рабочем столе, сны о детстве кончились, она понятия не имеет, где она и почему, в тревоге от мысли, что случилась беда, везде в мире. На сей раз в этом никаких сомнений.
14
«Денежный урожай», песня Малвины Рейнолдс (1900-1978), фолк-певицы, поэта и композитора, чьи песни пели Гарри Белафонте, Джоан Баэз, Джуди Коллинз, Пит Сигер и т.д.