Крепость
Шрифт:
– Через два дня всякое может произойти. Я имею в виду продвижение Союзников.
– Да ну?! Зачем тебе такие хлопоты? Они должны сначала перевести дух, и, кроме того, обу-строить свои плацдармы.
– Ну и отлично.
– Ты, конечно, получишь новый приказ на следование в Берлин – опять как курьер.
– Из Бреста в Берлин через La Pallice – это что-то новенькое!
– Да задолбал ты меня уже! – веселится Старик и улыбается.
Сделать приборку! – думаю про себя – я должен прибраться, если мне предстоит таким вот образом, наспех,
Я обязательно должен взять на борт свой, привычный мне, брезентовый портфель со все-ми пожитками и, может еще чуть больше. Мои рукописи, например. Что же касается моих кар-тин, эскизов и проектов, то их придется списать с довольствия. Громоздкие, во всяком случае, это точно, и все те, что нельзя свернуть в рулон. Так много, как я приготовил для перевозки автобусом, этого, конечно, мне взять не позволят...
Теперь надо позаботиться о, по возможности, правильном способе ухода, размышляю,
осматриваясь и вытягиваю левую руку так, что рукав куртки задирается и освобождает наручные часы, и говорю как можно более равнодушно:
– Пожалуй, время для упаковки вещей.
– Отнесись к этому походу как к простому переезду морем, – ободряет меня Старик, желая успокоить.
В этот момент снова начинают дребезжать и стучать стекла. Следуют серии взрывов, но Старик едва поднимает голову. Только когда снова воцаряется тишина, он направляет на меня взгляд и говорит:
– Там будет, однако, тесно! С вами отправятся еще штук пятьдесят чиновников с верфи – высших чинов серебрянопогонников, самого высокого ранга. Мы должны вывезти этих господ отсюда. В них, по-видимому, будут еще нуждаться для нашей окончательной победы...
– Веселенькая будет поездка! – говорю с тоской в голосе.
– Могу лишь представить! – парирует Старик и при этом странно самодовольно смотрит на
меня. – Морхофф уже смирился.
– То боеприпасы, то серебрянопогонники..., – говорю в унисон, стараясь придать голосу веселые нотки.
– И ты, как курьер, там будешь уместен, – добавляет Старик. – Секретные документы должны быть отсюда также, безусловно, вывезены... Я же сейчас отъезжаю к Рамке. Он должен
подписать твой приказ о выезде.
– Почему сам Рамке?
– Брест – это Крепость, если ты все еще не заметил, а Рамке – комендант этой Крепости... И без него ни одна мышь из Крепости не выскользнет. Звучит в рифму: мышь – кышь!
Спустя секунду остаюсь в кабинете один.
Через закрытые окна доносится сильная стрельба зениток, и тут же в комнату проникает гул самолетов. Слышу отрывистые команды и стук сапог людей, спешащих к Бункеру: истребители-бомбардировщики проносятся на бреющем полете! – Господи-Боже, надеюсь, Старик проскочит! Не хватало еще, чтобы по
Когда воздушная атака заканчивается, тащусь в свою комнатку и сижу там за закрытыми ставнями, в тепле своего гнезда между всяких вещей, неспособный заниматься их сортировкой и упаковкой, не говоря уже о том, чтобы ясно мыслить. Мысли кружатся как снежинки: Сейчас решается моя участь! Если Старик проскочил невредимым под бомбежкой, то он как раз в это время уже должен быть у Рамке.
Насколько знаю Старика, он станет продавливать свое намерение погрузить меня на под-лодку всеми способами. В таких ситуациях он может действовать как прирожденный дипломат.
Командировочное предписание в Берлин – неплохо! Но как я должен добираться от La Pallice до Берлина, это уже дело случая... Я быстро плюю через левое плечо «Тьфу, тьфу, тьфу!» и стучу по столу согнутым правым указательным пальцем. Так принято и надежно помогает.
Когда Старик вернется, лучше быть в его кабинете, говорю себе. А потому, обратно – в главный корпус! В кабинете Старика пристально всматриваюсь, какое-то время из окна во двор флотилии, затем пролистываю газеты, которые Старик отобрал для сжигания. Читать не могу – у меня слишком расшатаны нервы.
Время тянется мучительно долго: проходит один час, два часа.… Теперь мне нужен кто-то кто смог бы объяснить мне понятие теории относительности и сумел бы успокоить мои нервы.
Когда уже в сотый раз подхожу к окну, то вижу, как подъезжает машина Старика. В вис-ках начинает стучать. Чтобы успокоится, встаю и делаю несколько шагов, словно тигр в клетке. В следующий момент Старик рывком раскрывает дверь, и, увидев меня, говорит на выдохе:
– Вот твой приказ на командировку. Теперь правильные бумаги вдвойне важны.
Я пристально всматриваюсь в лист: «Брест – Берлин. Поездка в качестве курьера».
Старик все еще с трудом дышит. Сапоги в пыли по самые голенища. Брюки выглядят не лучше. Заметив мой взгляд, поясняет:
– Прямо перед нами на дорогу рухнула целая стена дома... Я в недоумении спрашиваю себя, что это за дерьмо, что раздалбливает дома простых французов в порошок? Приходится предположить, что это их собственные товарищи по оружию!
Когда, наконец, Старик опускается в свое кресло, далеко вытягивает обе ноги и опустив взгляд, ругается:
– Сволочи! Скоты неумытые!
И затем просит пить.
– Пиво?
– Да, будь настолько любезен, пиво.
Вместо того чтобы послать адъютанта, бегу сам.
Когда возвращаюсь с пивом из клуба, в голове уже имею сложившийся текст разговора.
– Но почему все-таки именно в La Pallice? – начинаю снова. – Если янки со своими танками на-несут удар дальше на юг, чтобы отрезать также и остальные базы – то, что затем? Между Nantes и La Rochelle и еще дальше вниз мы не можем использовать ничего иного, кроме полевых комендатур и полицейских охранных частей. А Сопротивление только и ждет этого, чтобы, наконец, разбить их.