Крепость
Шрифт:
При нашем темпе движения перспектива вида сдвигается быстрее, чем обычно. Слева стоит пустой бокс и затем еще один.
– Они стоят в следующем, – объясняет инженер.
Едва лишь различаю в полумраке лодку – лодка серии VII-C со шноркелем, – как уже слышу команды экипажу: командир, как раз приказывает экипажу построиться на верхней па-лубе.
Старик преодолевает трап в несколько больших шагов. Я останавливаюсь и наблюдаю с пристани весь приветственный ритуал.
У меня мороз по коже пробегает от услышанного. Хочется кусать локти от отчаяния!
Такая вот отдельная подлодка
инструментов и механизмов, то весь огромный Бункер станет одной братской могилой.
По сравнению со Стариком новый командир выглядит ростом от горшка два вершка.
Автоматически отмечаю: совершенно испорченную синюю форменную куртку, слишком большие серые кожаные брюки – сплошная гармошка из складок. Также выглядят, хотя видны только их носки, и сапоги на пробковой подошве, которые велики ему на несколько номеров. Под курткой такая же грязная клетчатая рубашка, а на правой стороне груди замызганный плетеный линек свистка. Шитье на фуражке, залихватски сидящей на голове, как и сама фуражка, прежде белая, покрыто зеленым налетом, по цвету приближающемуся к грязно-серому.
Меня так привлек вид этого командира, что приходится принуждать себя, чтобы рассмотреть также и фронт стоящих по стойке смирно подводников. Там не на что особо смотреть: Они стоят такие же бледные и истощенные, как и каждый измотанный и выдохшийся за время боевого похода экипаж – как «скелеты, обернутые в тряпки».
Слышу приказ Старика, что командир должен как можно быстрее привести в порядок де-ла на лодке, после чего проследовать во флотилию с рапортом.
– Ты выглядишь забавно, – говорит Старик, едва мы снова оказываемся в машине.
– Мне остается только удивляться. Такого кекса в качестве командира я еще не видел – и такого полностью вымотанного.
– Он уже в порядке, – отвечает Старик, снова усаживаясь рядом с водителем. – Ему пришлось постоянно быть на ногах... Лодка прошла через испытания.
И после длинной паузы добавляет:
– Шноркели уже являются непозволительной роскошью – в Канале .
Горю желанием, чтобы Старик, наконец, подробно рассказал мне, что за таинственное предприятие совершила U-730. Но, согласно правилам игры, я не могу сейчас выказывать ка-кое-либо любопытство.
– Мы не можем рассматриваться настоящими перевозчиками, – начинает Старик спустя
некоторое время. Это снова о Морхоффе. Но почему Старик говорит это с налетом тайнственности?
– Хороший парень этот Морхофф и ему чертовски повезло... На твоем месте я бы
заинтересовался этой историей, – Старик поворачивается ко мне.
– С радостью, если бы мог! – лихо отвечаю.
– Подожди немного, – произносит Старик. – И ты все узнаешь от А до Я!
Едва мы усаживаемся в углу в клубе, появляется Морхофф. В глубоком кожаном кресле, которое Старик ему подвигает, он становится еще меньше. Мне становится страшно от пустого взгляда его больших немигающих глаз. Этот человек полная противоположность Старика: ни-какого самообладания, никакой уверенности в себе, и как результат никакого авторитета. Вы-глядит так, словно он только что сдавал
– Когда мы пришли в La Rochelle, – начинает рассказывать Морхофф, – у нас еще не было ника-кого представления, как дела обстоят в Шербуре. От КПФ мы получили только сжатый инст-руктаж и краткое отображение положения в области операции в Канале – ничего нового... Вот. И когда затем поступил приказ принять боеприпасы, мы подумали: Они определенно для нашей пушки и 37- миллиметрового орудия... Но когда увидели их количество, нас, конечно, это добило... Боеприпасы всех калибров! И чтобы выровнять вес, это так называлось, нам разрешалось оставить по одной торпеде в носовом и кормовом торпедном аппаратах! Воды и продовольствия – на 14 дней. И затем, конечно, вручили запечатанный конверт: «Вскрыть в море».
Это мне знакомо: письмо с районом боевых действий. У офицера прерывается дыхание. Он делает глоток только что налитого пива... Затем
сидит с таким видом, будто потерял нить рассказа. Нервно мигает, вспоминая, и продолжает:
– Боеприпасов загрузили, словно хомяки запасы наделали – да так, что негде ногу было поста-вить: в торпедные аппараты, в каждый свободный уголок. Материал был таким громоздким – почти все в ящиках, а на пристани еще стояли штабеля. Мы словно гомики прижимались к каждому ящику, и могли передвигаться по лодке, лишь согнувшись пополам. Даже в матросские шкафчики разместили боеприпасы. Мы сидели и спали на них. Врагу не пожелаешь. Это было светопреставление!
Старик не двигается. Но всем своим видом показывает, что весь превратился в слух.
Морхофф, кажется, не обращает на это никакого внимания. Он смотрит не на Старика, а на воображаемую точку на стене. При этом лицо отображает переживаемые эмоции:
– Двенадцатого июля мы вышли ... на рассвете ... без всякого боя тамтамов. Не было видно ни одной суки от флотилии. Нас было три лодки. Наша выходила последней. Что случилось с двумя другими, не знаю до сих пор.
Постепенно я начинаю понимать, на какое безумное предприятие была послана эта U-730…
Морхофф говорит теперь рубленными фразами:
– Едва мы вышли из La Rochelle – выполнили маневр погружения, дифферентовочные
испытания. Ветер 3 – 4 балла. Волнение 2 балла. Тут падает рулевой: бессилие. Плыли под РДП, но шноркель то и дело зарывался носом в волну. Короче, продулись. Но, башенный люк нельзя было открыть. Дифферентовка через головной воздушный клапан дизеля. У Papenberg мы затем обнаружили маркер риска...
Кажется, что Морхофф внезапно вспоминает, где он находится, и недоуменно
всматривается в меня и Старика. Затем продолжает в новой тональности:
– Особенно оригинально было непосредственно перед Шербуром. Если бы мой радиомаат не был таким упорным…
Теперь он, кажется, больше не знает, как ему продолжать свой рассказ: Он начинает заикаться, и на лице снова появляется нервная дрожь. Я отвожу взгляд и тоже фиксирую его на воображаемой точке – только на линолеуме.
Старик полностью погрузился в молчание и не двигается.
– Это было совершенное безумие ..., – начинает Морхофф.