Крайний
Шрифт:
Я сказал:
— Янкель, где помощники, ты обещал.
Янкель сказал:
— Нету нам помощников. Евреи сидят по щелям. Чемоданы пакуют. Ждут, что их под ручки в Сибирь отвезут. Как будто кто-то доедет. Не понимают, дураки. Говорят: «Не может быть». Я говорю: «Может». А они: «Не может». А я: «Может». Одному в морду залепил. Ты его знаешь. Камский Илья. Боевой герой. А сидит трясется. На собрании после войны, когда особо злостных полицаев показательно судили, выступал красиво. «Мы не будем терпеть, нельзя такое спускать», и так же ж дальше. Я ему говорю: «Надо уходить в леса. Готовить оружие, запасаться продуктами. Надо
И только тут до меня ясно дошло, что готовит Янкель. Массовый партизанский лагерь. Я и раньше подозревал. Но как-то не совсем. Янкель вызвался спасать меня. Лично. Но чтоб всех евреев?
— Ты, Янкель, сильно загнул палку. В лес никто на военных условиях не пойдет. Я б не пошел, если б не обстоятельства. Мне деваться некуда. Сам говоришь — поставят к стенке.
— А их всех — куда поставят, думаешь? На потолок? Обязательно надо к стенке. Можно и сразу в яму на чистом воздухе. И в воду можно. В Десну. И в Днипро можно. Стенок не хватит. А земли много. И воды много. А можно как немцы — в печку. Думают, тут печек не может произойти.
— Янкель, успокойся. Пока не приперло. Когда припрет, сами к тебе придут и попросят: «Отведи в лес».
Янкель светло взглянул на меня.
— Да, я тоже думаю, что попросят. Сам опять не буду ходить в земле ковыряться, вытаскивать по одному и в лес отводить.
С этой минуты я начал Янкеля жалеть, как маленького. За его непосильную ношу.
Я понимаю примерно так, что Янкель рассчитывал на более быстрое развитие событий.
Он мне пересказывал газеты и с собой привозил вплоть до сатирических журналов «Крокодил» и «Пэрэць». Там еврейская тема поднималась в отрицательном смысле то сильно, то не очень сильно. Четкая линия просматривалась. Но директив для широкого народа — никаких.
На Новый год — 1951-й — Янкель решил устроить настоящий праздник.
— Нишка, я думаю, что это наш последний мирный Новый год. Пускай он запомнится в памяти хорошо и красиво. Я тебя заберу, отвезу в Рыков, к Наталке. Она полностью в курсе тебя. Там мама твоя, там я буду, там Наталка с пирогами. Помоемся в бане. Проведем праздник в тепле и чистоте. Без задних мыслей.
Я обрадовался.
Наталке оказалось лет под тридцать. Русая коса, как корона на голове. Брови черные, полукругом. Губы красные. Румяная. А остальное лицо белое. Что говорить. Сердце мое разбилось с первого взгляда.
Мама вела себя активно. Помогала возле печки, носила воду в баню. По маленькому глечику, а носила.
Несла и приговаривала:
— Ой, сыночек, намоешься, намоешься! А папа так хотел в бане помыться. Так мечтал. Говорил: «Приедем в Остёр, в баню пойду». А на подходе у мужика спросил, где теперь баня работает, а мужик ответил, что взорвали. Ты ж намоешься. И за
Янкель заметил мое восхищение Наталкой. Шутил на разные лады. Наталка смеялась, приглашала танцевать. Я отказывался, пока не выпил лишнего. А когда выпил, пошел с ней на вальс.
Я видел настоящий вальс только в кино. И теперь сам танцевал его с красивой женщиной. У Наталки была талия, и я ее обнимал.
Цветок бегал вокруг нас фигурами и тоже танцевал. Он сильно вырос в длину и ширину, несмотря на скудное питание. Я б даже сказал, что он смахивал на немецкую овчарку. Не совсем. Но сходство несомненное. А что, в войну чего только не бывало. Отсюда и его внешность.
Особых тостов не говорили. Пили за здоровье и покой.
С ужасом я ждал, что ночью Янкель и Наталка лягут вместе. Так и случилось.
Мы с мамой в другой комнате.
Мама говорила без перерыва.
До войны я с ней и не говорил. Голову ей крутил своими двойками и поведением. И отцу тоже. Потом, работа у них ответственная, в разъездах. Я дневал и ночевал у Винниченков.
А тут в первый раз оказались прикованы друг к другу на ночевке.
Мама не хотела задувать каганец, объяснила, что привыкла спать так. У нее развился страх перед ночью. А с каганцом спокойно. Наталка не против.
Я не протестовал. Раз Наталка не против, так я и не протестовал.
Мама сказала:
— Наталочка поднимается, когда меня позовет, а я не отзовусь, и сама задувает. А сегодня ты задуешь. Я засну, а ты задуешь.
И завела рассказ про их с папой жизнь. От самого начала.
Я слушал сначала без особого интереса. Весь горел, как в жару, меня тревожило, что в другой комнате. Доносились звуки Янкеля и Наталки. И я понимал звуки. Но представить в полную силу не мог. Мозгами не мог. Телом мог. Вот в чем вопрос.
Так на этом фоне и вливался в меня рассказ мамы.
Мой отец Моисей Зайденбанд являлся сыном раввина города Чернобыль — Нисла Зайденбанда. А моя мама являлась дочкой Боруха Полиновского — приказчика лесозаготовительного хозяйства одного из богатейших купцов Чернобыля Соломона Вульфа.
И вот в первые послереволюционные дни, когда люди шептались по углам, мой отец и моя мама, еще не будучи знакомыми, встретились на митинге в знак поддержки революции на берегу реки Десны. Было им от рождения по семнадцать лет.
Первый ледовый покров пытался сковать широкую реку. Баржи с лесом прижимались к берегу. Вот на одну баржу взобрался мой отец, взбежал по высокой горе бревен в два обхвата и оттуда стал говорить речь. Мама его тогда и полюбила.
Они шли к революции каждый своим путем. Через кружок, через встречи с умными людьми. И вот они окончательно созрели.
Соломон Вульф скрылся, на ходу не переставая агитировать против советской власти. Мамин отец-приказчик не выдержал напряжения и сгорел от неведомой болезни, мать отправилась вслед за ним на тот свет по собственному желанию, не подумав про родную дочь.
Мой отец взял мою маму к себе в дом на птичьих правах, хоть и как жену. Раввин Нисл противился, но его сила закончилась. Он проклял сына и девушку. А мой отец и моя мама, в свою очередь, прокляли его. После того, как они все обменялись проклятиями, жить под одной крышей стало невозможно.