Крайний
Шрифт:
Я свистнул от предстоящей задачи.
— Ты мне пятилетку ставишь. Одному столько планов не захватить. Ты ж как солнышко будешь показываться. Понимаю. Конспирация.
Янкель меня успокоил: руки боятся, а глаза делают. Например, землянку он сам восстановил из развалин в рекордный срок. Что касается продуктов — это 46-й был страшный. Неурожай, засуха. А теперь ничего. Голод постепенно проходит. Продуктами надо запасаться. Но то его забота.
Я спросил, не рассчитывает ли он здесь
Янкель серьезно ответил:
— Не болтай.
Мама ехала на подводе. Ноги ее болтались, как ненужные. Махала мне рукой, пока не пропала за деревьями.
В землянке я нашел продукты. Под большой сосной инструменты: кирку, лопату, топор, пилу. Как с ними по-настоящему обращаться, я не имел представления.
Руки привыкли сначала к оружию, потом к ножницам с бритвой. Но я надеялся, что Янкель подскажет при обучении.
Первую ночь я спал, как убитый.
Потом два дня работал изо всей силы. Работа мешала думать. Болели руки, волдыри вздулись на всю ладонь. И справа, и слева. Спина колола. Ребра трещали. К тому же дождь. Не слишком холодный. Но нитки сухой на мне не оставил.
Я растопил железную печку в землянке и грелся, пока находился в сознании.
Разбудил меня Янкель своим громовым криком:
— Спалить себя хочешь? Лес спалить хочешь?
Одежда, которую я разместил рядом с печкой, тлела. Землянка в дыму. Дышать нечем.
Янкель вытащил меня на воздух. Я очухался быстро. Но вины своей не признал. Из принципа. Чтоб Янкель не вообразил себя окончательным командиром надо мной с потрохами.
Я сказал:
— Янкель, я тебя уважаю. Но ты на меня не кричи. Я тебе не продался. Если ты меня спасаешь, так ты сам согласился первый. Не хочешь, не надо. Я пойду.
Янкель смягчился.
— Извиняй, Нишка. Я в Рыкове был. Рахиль ни на минуту не замолкает. Моей Наталке все мозги тобой провинтила.
— Наталка полностью в курсе?
— Полностью. Когда человек рискует, надо, чтоб он полностью за себя отвечал. Наталка говорит, что Рахиль подвинулась умом. Причем в ту сторону, что ты ее забираешь с собой в Чернигов с минуты на минуту и требует собираться и ехать самостоятельно, чтоб тебя не утруждать. Спрашивает у меня адрес.
— Ну и что ты ей сказал?
— Сказал, что у тебя пока планы другие, но с периодом времени ты ее возьмешь. А там, думаю, может, и ей сюда перебраться придется. Как-то ж будет.
— Ну да. Как-то ж будет.
Янкель привез щенка. В память про Букета я назвал собаку Цветком. Хотел дать имя Букет, но язык не повернулся проговорить вслух. Щенок не маленький, уже видно, что получится большая собака. Но пока не выросла.
Видя
Я привыкал к лесу. Как будто и не выходил из него. Работал теперь не со всем рвением, а по мере сил. Сосредоточился на колодце. На вторую очередь наметил капитальные дрова.
Ходить к воде оказалось далеко. Ручеек мутился и не давал хорошей воды. Но я брал, какая была, кипятил, конечно.
Янкель явился через неделю. Привез мне календарь. На нем болталось меньшинство листочков по сравнению с оторванными. Сверху коркой нависали корешки оторванных дней.
Шли дни.
Чаще и чаще я опускался в свое прошлое. В военный холод и тревоги.
Янкель приезжал реже. Примерно раз в две недели. Говорил мало. Я спрашивал, где мои помощники.
Янкель отмахивался:
— Скоро.
С наступлением окончательных холодов я совсем расклеился. Одиночество, не считая Цветка, меня доводило до не знаю чего. Я попросил Янкеля, чтоб он мне привез книжек. Он привез. «Тараса Бульбу» Гоголя и Константина Симонова «Стихи».
Я начал с Симонова. Выучил наизусть стихотворение «Жди меня». Рассказывал себе по сто раз на дню. Цветок подгавкивал, и я его от души за это обнимал.
Читал Гоголя, заплакал один раз, когда Тарас Бульба выкликает своих павших побратимов.
Я видел не Бульбу, а себя, который выкликает Рувима и Симу, папу-подполыцика и неведомого мне родного брата, зачатого под забором, многих других своих довоенных товарищей и знакомых по Остру и партизанским дорогам. Это стало для меня каждодневным занятием. Зарядка с утра. Перекличка с четкими ответами. Ответ являлся всегда один: «Нету».
И однажды я громко сказал при этом:
— А Вернер Мадер где?
И ничего не ответил. Хоть бил себя по голове кулаками и приказывал:
— Говори, гад, говори на полную силу! Чтоб тем, кого ты, гад, впереди выкрикнул, стало слышно.
Я задавал себе и Цветку вопрос:
— Сколько можно выдержать в лесу одному? С едой, под какой-никакой крышей?
И отвечал:
— А зачем?
И вот однажды, когда приехал Янкель, я поставил интересующий меня вопрос на ребро.
— Я тут уже сколько. Дров нарубил много. Колодец не докопал. Долго мне в лесу одному еще куковать?
Янкель сказал:
— Я тебя силой не держу. Иди сдавайся. Тебя с почетом примут по твоему немецкому делу. И еврейское подошьют прицепом. Лет на двадцать пять потянет. А скорее — расстрел.