Крайний
Шрифт:
Гриша навалил себе на руки поленьев выше головы, потащил в дом.
Я за ним. Идти недалеко. А я увидел в Гришиной широкой спине мысленным взором всю свою жизнь. И ничего, кроме стыда перед Наталкой, не разглядел.
И тут я услышал лай. Обернулся — мой Цветок. Я обрадовался. Все ж таки подмога в трудный час. Взял его на руки. Пошел за Гришей уверенным шагом.
Наталка растопила печку. Гремела чугунками.
Гриша сидел за столом. Как гость. Обсматривался
Я показал Цветка Наталке, поделился радостью. Она тоже осталась довольная.
Тихонько спросила:
— Чего Гришка пришел?
Я ответил:
— Молчи. У него ко мне дело. А ты ни при чем. Он будет на тебя давить, а ты молчи.
Наталка кивнула, но показала глазами, что ничего не понимает.
Гриша крикнул:
— Что вы шепчетесь? Идите сюда, чтоб я вас двоих зараз видел. Нишка, не чипляйся за юбку, говорю. Иди сюда.
Я вышел к нему в комнату, а Наталка аж выскочила с кочергой:
— Гриша! Замолкни! Ты милиция, а не Господь Бог. Пришел — сиди. Грейся. Может, покормлю тебя. Если попросишь вежливо. А будешь орать, как фашист, — дам по спине, переломаешься. Понял?
Гриша примирительно засмеялся:
— Наталочка, я ж с добром. Посидим. Поговорим. Может, доподлинно проясним, кто тут фашист, — это в мою сторону.
— Дак ото ж, — Наталка вышла с высоко поднятой головой.
Гриша кинул вслед:
— От баба!
Наталка не оглянулась. А так задом вильнула, что у меня в голове замутилось.
Гриша постучал по табуретке.
— Сидай, Нишка. Говори следующие свои действия.
Я сел.
— Сейчас греюсь. Кушаем. Я иду.
— Куда идешь?
— Куда надо. Ты тут остаешься, если получится у тебя. Если тебя Наталка взашей не вытолкает.
— Если вытолкает — за тобой следом пойду. А ты постарайся, чтоб не вытолкала.
— Ладно. Завтра к вечеру я возвращаюсь. И катавасии конец. Ты меня оставляешь в покое. Я свое дело делаю. Ты — свое.
Гриша кивнул.
— А если не вертаешься, или вертаешься, а мне не понравится, что ты мне доложишь, я вас всех троих сдаю в милицию.
Я неопределенно кивнул.
— Так-то так. Только я тебе еще раз заявляю. Наталка ни при чем. Она по любви за Янкелем ходит. Она ничего не знает, и если ты ей хоть одно слово скажешь, — ты сам будешь предателем тайны. Понял?
Гриша смотрел серьезно:
— Понял.
Я продолжил маневр:
— Мне Наталке надо объяснить, почему я стремительно ухожу. Дай мне три минуты. Ты ж понимаешь, если мы с ней сообщники, так мы и так уже сто раз все обсудили. А если нет — три минуты для тебя — тьфу. А ей спокойней. И мне спокойней. Я ж на ответственное дело иду. И для тебя в первую очередь ответственное.
— Черт с тобой. Засекаю.
Гриша выбросил левую руку вперед и ловко согнул под прямым
Стукнул пальцем по циферблату трофейных часов:
— Ну.
Я отвел Наталку в самый дальний угол кухни.
Хриплю шепотом:
— Я сейчас пойду. Куда — тебе не надо знать. Завтра к вечеру вернусь. Если не вернусь до десяти вечера — значит, меня арестовали. Начинай меня поливать грязью и от Янкеля отрекайся, на чем свет стоит. Гриша хочет Янкеля и меня накрыть. Ты ничего не знаешь. У тебя любовь.
Наталка кивала, но было заметно, что с сомнением. В какой бок сомнение — выяснять некогда.
Больше мы с ней не перекинулись ни одним словом.
Поели наскоро, я при Грише во всеуслышанье сказал:
— Наталка, разреши, Гриша у тебя денек поживет. А я вернусь, заберу его у тебя. В лес пойдем, он любит в лесу походить. Да, Гриша?
Гриша сказал определенно:
— Не люблю. Помни, Нишка. Не люблю.
Вина моя захлестывала меня с головой. И от нее мне стало тепло. Шел я быстро. Цветок бежал за мной.
Если б я не тратил время на нежности и взгляды, а изложил Наталке правду про Гришу, все могло б повернуться на лучшее. Она б мне подсказала, мы б разработали план. А теперь план был на мне одном.
И состоял он в следующем: во-первых, добраться до Чернигова.
Найти Субботина.
Дальше плана уже не стояло. Стоял один страх. И страх гнал меня в спину, в шею, в голову.
До Козельца добрался еле живой. Дальше попался мужик на санях. Подвез немного. Потом попутка с молоком. Шофер сжалился. Без денег пустил в кабину.
В Чернигове оказался в утренней темени.
Добрел до улицы Коцюбинского. Дом Субботина не светился ни единым светом.
В дверь я постучал тихо. Но Субботин открыл сразу. Внутри комнаты горела свечка.
Я подумал, что он меня не узнает при таком накале и прошептал:
— Это я, Нисл.
Субботин замер. Охватил меня всего взглядом. Возможно, с толку его сбило то, что у меня в ногах скрутился Цветок и весь мой облик представил собой здоровенный куль.
Субботин громко сказал:
— Сейчас вынесу хлеба. Подожди.
Захлопнул дверь. Через пару длинных минут высунул руку с куском хлеба.
— На. Держи, — и почти неслышно прямо мне в ухо: — В восемь часов возле Пятницкой церкви. — И опять во весь голос: — Иди, иди, больше не дам.
Я вышел на улицу с хлебом в руке. Постоял. Который был час, я представления составить не мог. По моим прикидкам — не сильно около восьми.
Двинулся в сторону Пятницкой.
Шел быстро. Смотрел под ноги. Цветок крутился, нюхал снег. Подавал пример стойкости. Конечно, хотел кушать. Но не просил.