Красная перчатка

Блэк Холли

— А однажды на ярмарке в Оушен-сити так объелся сахарной ватой, что его стошнило.

— Я такой был не один.

— Как-то несколько дней напролет смотрел старые черно-белые фильмы, а после нацепил фетровую шляпу. — Лила корчит мне рожу, а что тут возразишь? — Носил ее, не снимая, целый месяц. А был самый разгар лета.

Я смеюсь, а Сэм недоверчиво переспрашивает:

— Фетровую шляпу?

Помню, как часами просиживал в подвале и смотрел один фильм за другим. Хриплые женщины, мужчины в роскошных костюмах, стаканы для виски, затянутые

в перчатки руки. Лилины родители развелись, и она с отцом уехала в Париж, а после возвращения оттуда стала красить глаза черной дымчатой подводкой и курить французские сигареты «Житан». Словно сама вышла из такого фильма — фильма, в котором я мечтал оказаться.

Смотрю на нее: отодвинулась от меня подальше и прижалась щекой к оконному стеклу. Вся сжалась и выглядит усталой.

Тогда, в Карни, я еще не пытался ни к кому втереться в доверие, не пытался казаться кем- то другим, лучше, чем есть. И у меня не было страшных, зловещих тайн. А Лила была храброй и уверенной, и ей все было по плечу.

Что, интересно, тогдашний мальчишка подумал бы о нас теперешних?

Мы еще даже не подъехали к месту проведения марша, а повсюду уже понатыканы по-лицейские патрули и дорожные заграждения, нестерпимым оранжевым светом вспыхивают мигалки. Народу гораздо больше, чем я думал, вдалеке неясно гудят голоса — там тоже собрались люди.

— Здесь нет места для парковки, — жалуется Сэм, медленно объезжая квартал по третьему разу.

Пока «Кадиллак» тащится в хвосте автомобильной очереди, Даника что-то усиленно ищет в телефоне.

— Сверни где-нибудь налево, — командует она спустя несколько минут. — В Интернете пишут, что недалеко отсюда есть гараж.

Первые два гаража оказываются забитыми под завязку. Скоро мы доезжаем до автомобилей, припаркованных прямо посреди разделительной полосы и вдоль тротуаров. Сэм нахально заезжает на газон и глушит двигатель.

— Протестовать — так уж протестовать? — спрашиваю я.

Даника с улыбкой распахивает дверцу:

— Посмотрите, сколько народу!

Мы с Лилой выходим, и вся наша компания устремляется куда-то вместе с толпой.

— В таком месте прямо чувствуешь грядущие перемены. Понимаете, о чем я? — восхищается Даника.

— Да, перемены уже здесь.

Не ожидал от Сэма такого ответа. Даника тоже смотрит на него удивленными глазами.

— Ну, — смущается сосед, — все изменится, так или иначе.

Наверное, он прав. Либо вторую поправку отклонят, и мастера воспрянут по всей стране, либо ее примут, а остальные штаты, в свою очередь, постараются обстряпать такие же законопроекты.

— Перемены происходят, когда не остается другого выхода, — загадочно улыбается Лила.

Никак не получается заглянуть ей в глаза — девушка напряженно всматривается в толпу.

Через несколько кварталов появляются первые плакаты.

«НАШ ДАР — НЕ ПРОКЛЯТИЕ».

Интересно,

а какие лозунги использовали на той пресс-конференции, где засветилась мама?

На ступеньках здания банка сидят какие-то малолетки. Один из них бросает в толпу бутылку пива. Осколки и клочки пены разлетаются в разные стороны. Протестующие возмущенно кричат.

На капот ближайшей машины вскакивает мужчина с длиннющей бородой и принимается вопить: «Долой вторую поправку! Паттона на мыло!»

Рядом с винным магазином полицейский хватается за рацию и что-то взволнованно туда частит.

— Думаю, парк там. — Даника, не отрываясь от мобильника, машет рукой в сторону переулка; по-моему, она ничего вокруг себя не замечает.

Еще пара кварталов. Народу все больше, мы словно вовлечены в гигантский поток. Мы — кровь, стремящаяся по сосудам к сердцу, яростный жар, исходящий от нагретого солнцем тела, несущееся стадо.

Все больше и больше плакатов.

«РУКИ ПРОЧЬ — У НАС ЕСТЬ ПРАВА».

«ТЕСТИРОВАТЬ ВСЕХ — ЗНАЧИТ НЕ ВЕРИТЬ НИКОМУ».

«НЕ ПРОЙДЕТ».

— Сколько приблизительно людей должно было прийти? — кричит Лила.

— Двадцать тысяч, максимум пятьдесят, — Данике тоже приходится кричать.

Лила вглядывается вперед — туда, где наша улица пересекается с главным проспектом (именно там и проходит основной митинг). Почти ничего не видно, зато хорошо слышно: гул голосов, кто-то выкрикивает лозунги, гудят мегафоны и сирены, гремят барабаны. Шум просто оглушительный.

— Здесь явно больше народу, гораздо больше.

Когда мы подходим ближе, все разъясняется. Вот и ответ на мой невысказанный вопрос: единомышленники Паттона здесь же, выстроились по обеим сторонам проспекта со своими слоганами:

«УБИЙЦЫ И МАНИПУЛЯТОРЫ — ПРОЧЬ ИЗ МОЕГО ШТАТА».

«ГИГИШНИКИ — УБИРАЙТЕСЬ».

«ЧТО ВЫ ХОТИТЕ СКРЫТЬ?»

И, наконец, «ПОПАЛИСЬ», под которым нарисован похожий на ружейный прицел круг. Этим плакатом размахивает старушка с ярко-рыжими кудряшками, накрашенная розовой губной помадой. Ярко сияет на солнце позолоченный купол ратуши.

Вглядываюсь в толпу приверженцев второй поправки и вдруг замечаю знакомое лицо: любовница Янссена запряталась подальше, темные волосы убраны в хвост, черные очки сдвинуты на лоб. Пудели, видимо, остались дома.

Притормаживаю и всматриваюсь повнимательнее — не ошибся ли?

Позади нее, возле витрины ресторанчика, стоят двое и что-то передают ей, кажется, деньги.

Люди вокруг толкаются, увлекают меня вперед, в бок ударяется чье-то плечо — это мальчишка с фотоаппаратом, чуть старше меня — снимает, не переставая.

— Ты кого увидел? — интересуется Лила, вытягивая шею.

— Видишь ту дамочку, возле витрины? — Я пытаюсь свернуть в сторону, наперекор людскому потоку. — С хвостом. Она заказала Янссена.