Красавица

Мак-Кинли Робин

– Робби, – повторила я. – Он вернулся домой… Он жив! А Грейс не знает, о Боже, Чудовище, – спросила я, повернувшись к нему, – то, что я вижу – происходит в данный момент? Робби только что пришвартовался? А Грейс только сейчас говорила с Хоуп?

Он кивнул.

– Значит, еще не поздно, – заметила я. – Пока. О, Боже. Если Робби отправится в Голубой Холм сегодня (что вряд ли), у него уйдет два месяца на это, кроме того он останется, чтобы позаботиться о корабле и своих моряках. И по его виду можно сказать, что он нездоров. Не думаю, что он хотя бы письмо напишет. С этими отчаянно благородными людьми никогда не знаешь: вдруг он решит,

что все нужно отложить по какой-то причине. О, Боже, – повторила я.

Отойдя от стола, я прошлась по комнате туда и обратно несколько раз. Чудовище аккуратно вытерло стол салфеткой и присело в огромное кресло, стоящее рядом, но я была занята и не обращала на него внимания.

– Грейс нужно рассказать. Если она обручится с молодым священником (она даже считает, будто дала ему повод поверить, что примет его ухаживания), она всерьез пойдет на это. Решит, что таков долг, несмотря на Робби. Чудовище, ты мог бы послать ей сон, который расскажет о Робби?

Он шевельнулся в своем кресле.

– Я могу попытаться, но сомневаюсь, что мне это удастся. И даже если так, вряд ли она поверит.

– Почему? Ведь Отец верит.

– Да, но он желает верить – а розы напоминают ему, что магия работает. Грейс часто видит сны о том, что Робби дома и в безопасности. Она понимает: это лишь отголоски ее любви и она научилась не доверять им. И не поверит снам, отправленным мной. И, что ж, обе твои сестры довольно прагматичны: не уверен, что вообще что-то смогу им послать. Твой отец другой – и Жэр тоже, кстати говоря, а еще Мерси. Но ни твой отец, ни Жэрвейн не упомянут Робби, чтобы не причинить боль твоей сестре, а Мерси слишком мала.

Я замедлила шаги.

– Ты многое знаешь о моей семье.

– Я многие часы наблюдал за ними, когда твой отец вернулся домой один. Они стали мне очень дороги, возможно, из-за тебя; и я присматривал за ними, чтобы убедиться, что они в порядке.

– Тогда отпусти меня домой, лишь на день, на час – чтобы рассказать Грейс. Она не должна выходить за Лори – это сделает ее несчастной на всю жизнь, когда она узнает, что сердце не лгало ей насчет Робби. А еще они поймут, что у меня все хорошо, что здесь я счастлива и обо мне не надо более беспокоиться. И тогда я вернусь. И никогда не попрошу об отъезде. Прошу, Чудовище. Пожалуйста.

Я опустилась на колени и прикоснулась к нему. В комнате все еще было темно, портьеры задернуты, и лицо его скрывалось в мрачной тени от широкого кресла; мне был виден лишь блеск его глаз. После долгого молчания, во время которого слышалось лишь мое учащенное дыхание, он, наконец, сказал:

– Я не могу отказать тебе ни в чем, ведь ты действительно этого желаешь. Даже если это будет стоить мне жизни.

Он глубоко вздохнул; казалось, он втянул весь воздух в комнате.

– Что ж, поезжай домой. Я могу дать тебе неделю.

Он наклонился. У его локтя, в какой-то безделушке, стояли розы; он поднял большой красный цветок, точно такой же, какой Отец привез домой почти восемь месяцев назад.

– Возьми это.

Я взяла: стебель был мокрым, прохлада коснулась моих пальцев.

– Неделю она останется свежей и цветущей, как сейчас; но через семь дней завянет и умрет. И тогда ты узнаешь, что твое верное Чудовище тоже умирает. Потому что я не смогу жить без тебя, Красавица.

Я потрясенно посмотрела на него и, сглотнув сквозь тяжелое дыхание, ответила:

– Ты не можешь отослать меня, как свои сны? Так будет гораздо быстрее.

И… и ты поймешь, когда можно вернуть меня, прежде, чем… что-то произойдет.

– Могу, – ответил он. – Но ты должна взять Великодушного с собой, а таким способом я не смогу отправить его, как я уже упоминал; это сведет его с ума.

– Он мог бы остаться здесь, с тобой, – заметила я.

– Нет, он терпит меня из-за любви к тебе. Ты должна взять его. Если выедешь сейчас, то к ужину будешь дома.

Эти слова («к ужину будешь дома») наполнили мой мир и отозвались эхом в голове, я не стала раздумывать и слушать угрызения совести от того, что оставляю бедное Чудовище. Вся тоска (которую я тщательно подавляла последние месяцы) захлестнула меня так, что я едва могла дышать. Я поднялась, сквозь толстые стены замка мне было видно маленький домик на дальнем краю заколдованного леса.

– Надень свое кольцо, – попросило Чудовище. – И помни обо мне.

Я засмеялась: голос был наполнен восторгом.

– Я не смогла бы забыть тебя, дорогое Чудовище, – ответила я и поклонилась.

Его руки с чуть скрюченными пальцами лежали на коленях вверх ладонями: я поцеловала правую и на мгновение уставилась на тень, в которой блестели его глаза, наблюдающие за мной. Блестели они странно и очень ярко, словно были полны слез, но, возможно, это лишь мое зрение помутилось. Повернувшись, я увидела, как его правая рука медленно сжалась.

Я побежала в свою комнату (вдоль по коридору и за ближайший угол), достала шелковый шарф и завернула в него пару вещей; затем в другой положила хлеб с завтрака и несколько апельсинов, торопливо связав оба шарфа. Мне не пришло в голову поинтересоваться, почему в тот день завтрак так и не убрали. Я схватила плащ и стрелой промчалась вниз. Великодушный сразу понял, что что-то происходит. Я прикрепила розу к оголовью уздечки, как и прежний цветок, когда мы впервые прошли по дороге, по которой будем возвращаться. Я запихнула свои немногочисленные пожитки в седельные сумки и взобралась на коня; Великодушный молниеносно пустился галопом, едва я опустилась в седло. Я схватилась за поводья.

Серебряные ворота подмигнули нам через поля, казалось, мы приблизились к ним прежде, чем я смогла продеть ноги в стремена. А когда оглянулась, то замок был уже далеко-далеко: сады, окаймленные зеленью, остались лишь в памяти. Я слегка придержала Великодушного, на мгновение ощутив в себе что-то странное и неожиданное. Но подумала: «Ерунда, я вернусь через неделю». Конь трусцой проскакал сквозь ворота и они бесшумно закрылись за нами.

Я понятия не имела о направлении и не подумала спросить у Чудовища прежде, чем уехать, но Великодушный уверенно трусил по широкой дороге, словно знал, куда направляется. Мне припомнилось, что дорога идет на расстоянии нескольких миль от серых ворот, но темные послеполуденные тени тянулись по песочного цвета тропе, а конца пути все не было. У меня появилось странное предчувствие, что за первой тенью, виднеющейся впереди, через которую ничего не было видно, кончалась дорога, но как только мы достигали ее, то разворачивалась вторая тень. Великодушный без устали трусил, а я знала, что впереди долгий путь и нам надо сохранять силы, но когда я отпустила поводья, конь рванул галопом. Я не стала его удерживать; в его бледной гриве сияли солнечные лучи, пока она вздымалась и опадала в такт движению; краем глаза было видно, как разворачивалась блеклая дорога.