Ковен озера Шамплейн
Шрифт:
Морган вскинула ладони, и Паук снова рухнул наземь, истошно вереща.
«Приступай!»
Я выдернула атам из плоти, но почему-то та не срослась, как обычно. Тогда я воткнула нож еще раз, уже повыше, и подтянулась вверх, чтобы занять устойчивое положение. Сверху Паук казался даже больше: одна лишь его спина была размером с крыло самолета! Усевшись ровно между костяными гребнями, я сконцентрировалась. Рукоять атама горела в ладони, раскаленная магией, и, глубоко вздохнув, я чиркнула лезвием первую линию на пергаментно-тонкой коже.
– Ты не сможешь убить нас! – крикнул
– Я и не собираюсь убивать тебя – я просто хочу сделать тебе больно, – ответила я и, разделяя треугольник чертой, сказала: – Poen!
Лезвие ножа раскалилось. Вся боль, которую перенесла Ферн на ферме, впиталась в металл за это время. Вся соль, которой мы удобряли клинок по утрам, как делал ее отец, Маркус, чтобы усилить заклятие, снова покрыла его наростом. «Sibstitisyon – ритуал боли, – сказала мне Ферн. – Так заставь его вопить!»
На миг Паук застыл, будто потрясенный тем, что вообще способен испытывать такое – мучения, соизмеримые разве что с теми, которые он причинял невинным детям. Я закончила сигил воздуха и снова вонзила в Паука нож, даже не думая останавливаться. Лишь тогда он закричал – закричал тем самым человеческим голосом, в котором я вновь узнала Анхеля Де’Траста:
– Прекрати! Остановись!
Победно улыбнувшись, я продолжила вколачивать лезвие в уродливую податливую плоть. Та совсем не была похожа на тело Ферн, нежное и упругое, – кожа Паука прорезалась легко, как настоящая бумага, для этого хватило бы и обычной швейной иглы. Кровь лилась вязкая и черная, как чернила, слишком долго простоявшие на морозе, и мешала видеть, куда вести нож. Но я давно отточила все движения до автоматизма.
Еще три треугольника, и дар стихий полностью завершен. А затем…
Метаморфоз, как индейский тотем, сплетенный из множества шумерских глифов. Психокинез, как семиконечная звезда, наложенная на три звезды поменьше. Ментальность, что напоминала Уробороса, символизирующего бесконечное течение мысли.
Ферн была права: без ее обучения у меня бы ничего не вышло. Ведь даже с подготовкой я едва успела начать сигил пятого дара – прорицания, когда все снова пошло наперекосяк.
– Четвертый лепесток! – позвал Паук. Он выгнулся, извернулся, но уже не для того, чтобы сбросить меня, а чтобы расплести пять своих шей и обернуться к девочке, возвышающейся над ним со скамьи. – Ты не сможешь спасти всех, Морриган! После меня будут другие. Хочешь знать, что за Черная Скверна в твоем пророчестве? Ты не защитишь ни смертных, ни своих детей. В конце концов, как можно защитить их от самой себя?
Морган даже не моргнула в ответ – ее магия продолжила прижимать Паука к земле. Поняв это, диббук совсем отчаялся и вгрызся в те теневые щупальца Дуата, что цепями держали несколько его рук. Диего попятился, и ужас выбелил его лицо, когда Паук вдруг промычал с одним из щупалец во рту, удивленный не меньше нашего:
– Это… это так вкусно!
Щупальце с треском порвалось и скрылось в его прожорливой пасти. Тогда Паук принялся за следующее: пять голов одновременно вгрызлись в чернильные путы, и те принялись рваться, как нити.
–
Я похолодела. Паук просто… пожирал наши заклятия?
Но это было не самым страшным. Куда страшнее оказались последствия: от проглоченных теней Дуата диббук вдруг забурлил, словно кипящий суп. Детские лица, из которых было сплетено его тело, начали выпирать так сильно, что натянули кожу, словно пытаясь вылезти наружу.
А затем эта кожа порвалась.
– Что за хрень?! – услышала я чей-то крик.
Недаром Паук выбрал себе такое имя: как из паука семейства Lycosidae, из него внезапно посыпались жилистые твари размером с крупного мастифа и с теми самыми детскими лицами, натянутыми на костяные черепа, как маски. Вместо ног и рук – четыре пары ворсистых лап, а вместо рта – щелкающие хелицеры. Паук становился меньше по мере того, как исторгал из себя тварей, что рассыпались по арене и атаковали моих друзей. Вскоре все утонуло в звуках борьбы, звоне стали и выстрелах.
– Назад!
Сэм, спрятавший детей и вернувшийся в шатер, принялся отстреливать тварей из «глока» на пару с Коулом, размахивающим навахоном. Метка горела оранжевым, как никогда прежде, будто могла прожечь руку до мяса. Тюльпана и Диего встали спина к спине, из последних сил сосредотачиваясь на Пауке, чтобы не дать ему подняться.
Где-то сбоку полыхнул огонь. Что-то проворное и маленькое проскочило между ногами дерущегося Коула и принялось наматывать круги по сцене. Чем быстрее это существо бежало, тем больше колец огня образовывалось вокруг. Пламя сдерживало демонических жуков, не давая им расползтись, сбивая в кучу. Я сощурилась, пытаясь разглядеть существо, несущее за собой огонь. Серебряное, как навахон Коула, и с двумя цитринами на месте, где угадывались глаза.
Это была саламандра. Зои?
Выстрелы вдруг затихли, и я невольно обернулась, чтобы проверить, в чем дело. Сэм, прежде вышибающий тварям мозги со снайперской точностью, опустил пистолет. У него точно оставались патроны – он сжимал их в другой руке, – но почему-то Сэм остановился и замер как вкопанный. Глаза, которыми он смотрел на ползущего к нему жука, принадлежали уже не мужчине, а мальчишке – именно им Сэм становился, когда вспоминал свою мать Гвендолин.
А напротив него стояла именно она.
Детское лицо твари подернулось рябью и вдруг превратилось в женское – со светло-зелеными глазами, напоминающими болотные огоньки, и неестественно доброй улыбкой.
– Ты что, не узнаешь меня, Сэмюэл? – произнесла тварь нараспев, перепрыгнув полосу огня и очутившись к Сэму вплотную. – Я приготовлю тебе на завтрак твои любимые бутерброды с жареным сыром!
Сэм не мог пошевелиться, но, к счастью, это заметила не я одна. Морган, все еще возвышающаяся на скамье, испуганно ахнула, и ее золотое свечение озарило шатер так ярко, что почти ослепило меня. «Морган должна сосредотачиваться, – вспомнила я слова Авроры. – Если ее внимание рассеется…» Морган и сама прекрасно знала об этом. Глянув на остальных и убедившись, что никого другого, кто может помочь, рядом нет, Морган сделала выбор и позволила золотому свечению и дикой магии улечься. Вместо нее она призвала магию обычную, из моего гримуара. И, спрыгнув со скамьи, выкрикнула мое любимое: