Ковен озера Шамплейн
Шрифт:
– Может, Ферн навещала его? Делилась с ним чем-то, думая, что он ничего не соображает… – Коул передернулся от одной лишь мысли об этом, и я поспешила сменить тему, перелистнув еще несколько страниц: – Представь себе мотылька в стеклянной колбе. Именно так я вижу Гидеона: его сознание – тот самый мотылек, которого смерть спрятала в сосуд, чтобы он не поранил крылья. Гидеон находится в состоянии самозащиты и никак не может выйти из него. Вспомни себя с Аспергером, ты ведь был таким же, просто в меньшей степени. Мир казался тебе слишком громким… Но что, если мир Гидеона громче твоего в десять раз? Ему, должно быть, тяжко приходится. Он не глуп, Коул… Он всего лишь оглушен.
Коул
– Детектив Гастингс, – представился Коул на въезде в лечебницу «Этан Аллен», где перед нами открылись высокие металлические ворота, поросшие плющом. Спустя пять минут он представился еще раз, только уже на пункте досмотра. Для простых визитеров больница открывалась лишь с полудня, но Коулу было достаточно выпалить: – У меня поручение от мистера Манфреда. Это по делу о похитителе детей.
Все в Бёрлингтоне и прилежащих городах были настолько потрясены происходящим, что сейчас мне даже не пришлось зачаровывать их. Пересекая центральное крыло, я по привычке заглядывала в окошки на дверях: подъем уже начался, и большинство пациентов собирались на завтрак. Лишь один человек уже управился и с чисткой зубов, и с яичницей, всегда вставая раньше других, с рассветом, как привык еще на ферме. Прилежный, воспитанный и никогда не изменяющий своему привычному распорядку. Скамейка под панорамным окном в главном зале была его храмом, а рисование – священным таинством.
– Привет, Гидеон. – В этот раз я поздоровалась первой. Коул шел позади, ведь он все еще не понимал, что мы здесь делаем. Я и сама не до конца понимала это, но, придвинув стул, уверенно села напротив Гидеона. – Знаю, ты не ожидал увидеть нас до следующего воскресенья, да и подарков к Рождеству мы с собой не захватили, но… Есть разговор. Это важно.
Если бы не решетки на окнах и суровые медбратья, снующие туда-сюда со шприцами на поясе, «Этан Аллен» вполне можно было принять за пансионат. Мягкая мебель, монотонная музыка, свободное перемещение по коридорам и вкусная еда: с кухни веяло жареным беконом и ромовым пирогом. Пристроить сюда Гидеона стоило Коулу бешеных денег, но внушение Тюльпаны все упростило. Ему было действительно хорошо здесь… Настолько хорошо, что за неделю он уже изрисовал второй альбом.
И один из них был полностью посвящен паукам.
– Гидеон… – выдохнул Коул за моим плечом, опуская папку с расследованием. Она была нам уже ни к чему.
Я почувствовала, как воздух застревает комом в горле, и с трудом проглотила его. Не отрываясь от рисования, Гидеон вслепую перебрал пальцами мелки, разложенные на тумбе. Волосы его были всклочены, а старый зеленый свитер сползал с одного плеча, растянутый. Прямо сейчас из-под пальцев Гидеона выходил очередной птицеед. Пауки были везде: в левом углу ворсистый крестовик скатывал в кокон пару незадачливых мух; по бокам раскинулись лапы мохнатого южноамериканского тарантула, а вверху на тонкой белесой нитке свисал павлиний «паук-скакун» – маленький, с полосатым узором цвета индиго на брюшке. Ядовитый.
Ни кошек. Ни лошадей. Ни волков или медведей. Только пауки, сколько страниц ни пролистай.
– Почему ты рисуешь пауков, Гидеон? – спросила я тихо, перегнувшись к нему через стол. – Прошу, ответь…
Глаза изумрудные, как та листва, которую загубил пришедший мороз. Они посмотрели на меня в упор, когда Гидеон, вдруг замерев с черным мелком в руках, поднял голову. Пастель запачкала его рукава: весь свитер пошел разноцветными
Сквозь островки щетины на лице Гидеона можно было разглядеть очаровательные ямочки, что делали его и Коула похожими до безобразия. Он был таким красивым… Кудри отросли до мочек ушей, а лицо будто стало жестче, невыразительнее. Быть может, так сказывалось на нем отсутствие эмоций, ведь от того, насколько пустым был взгляд Гидеона, у меня тревожно сосало под ложечкой. Он смотрел вовсе не на меня – он просто смотрел. Сквозь все, что было вокруг. И, медленно моргнув, вновь навис над своим альбомом, принявшись выводить силуэт блестящего каракурта в ядерно-красных пятнах.
– Это бесполезно, Одри, – быстро сдался Коул. – Гидеон сам не понимает, что рисует.
– Не верю! – воскликнула я упрямо, подрываясь с места, но не собираясь уходить. Только не с пустыми руками! – Где его комната?
Коул смиренно покачал головой и указал рукой в нужную сторону, но даже без его помощи я бы без труда нашла ее. Гидеон здесь был в каждой детали: в скрупулезно сложенных свитерах, выглядывающих из приоткрытого шкафа; в гитаре из черного дерева, прислоненной к углу стола; в томиках Оскара Уайльда по соседству с коллекционными снежными шарами – и то и другое Коул перевез сюда с фермы. Но первым в глаза бросилось бесчисленное множество коробок с пастелью и использованные альбомы, для которых было впору покупать отдельный ящик: они занимали весь стол и подоконник. Как и дома, Гидеон скрупулезно соблюдал в палате чистоту. Никуда не делась даже его любовь украшать голые стены: если на ферме он облеплял их семейными портретами, то в лечебнице – своими рисунками. Их было так много, что они не оставляли между собою просветов. Прикрепленные скотчем, альбомные листы заколыхались от сквозняка, когда мы вошли.
– Похоже, ты, как всегда, оказался прав, – разочарованно признала я, когда, пошарив по шкафчикам и даже заглянув под матрас, так и не обнаружила ничего полезного. В коридоре возмущенно кашляла медсестра, но я согнула крючком указательный палец и заставила ее отправиться по своим делам, забыв о нашем существовании. – Здесь ничего нет. Ладно, идем.
– Нет… Подожди-ка.
Коул, все это время наблюдающий за моими поисками, вдруг ухватил меня под локоть и вернул в палату. Не говоря ни слова, он отодвинул в сторону лава-лампу на столе, чтобы открыть нашему обзору один из рисунков. Там, на акриловой бумаге, стройная лань поедала с куста землянику. А чуть выше нее, на отдельном листе, располагался такой же паук, какого Гидеона нарисовал внутри дела – мохнатый, с четырьмя парами маслянистых глаз и разинутой пастью. Я оглянулась, пересчитывая рисунки взглядом: в основном лошади, еноты и пресмыкающиеся… Но пауки тут тоже были. Правда, всего лишь шесть в разных частях комнаты, раскиданные по ней хаотичным образом.
Или не таким уж хаотичным?
Коул сжал губы так сильно, что те превратились в тонкую линию. Глаза сделали непроницаемыми, как и выражение его лица. Даже я, связанная с ним клятвой на крови, не смогла бы понять, о чем он думает в этот момент. Как всегда покрывался броней, когда размышлял… Когда копал вглубь, чтобы добраться до истины.
Отодрав ногтем скотч, Коул приподнял рисунок с пауком и обнажил выбеленную стену с выцарапанными на ней буквами.
– «В природе всем известный ткач – паук, затейник и ловкач», – прочитал он, а затем прошел до подоконника и проделал то же самое с рыжим loxosceles reclusa над батареей: – «Паутину сплел паук. В нее попался глупый жук»…