Ковбой без обязательств
Шрифт:
Мама всегда говорила, что я упрямая, как бабушка Джун, и что однажды это мне аукнется. Но сейчас я жалела, что не держалась за это упрямство сильнее — тогда, может, я бы не чувствовала себя такой потерянной.
С мамой и Джун мне никогда не приходилось гадать, где мое место. Они вырезали для меня пространство, которое подходило идеально, и осознание того, что я променяла эту уверенность на пустые обещания, отзывалось грызущей болью под ребрами.
Желание позвонить Джун и сказать «не бери в голову» терзало меня каждый час всю последнюю неделю. Когда я наконец позвонила,
— Алло, девочка моя…
Выбило из меня весь воздух. Я открыла рот, чтобы умолять ее сказать, что делать, потом закрыла. Но Джун всегда видела меня насквозь — то, где я пряталась от всех, даже от себя.
Она тяжело, но понимающе вздохнула, и я представила, как она сидит на том старом кухонном стуле, наматывая телефонный шнур на палец, как раньше.
— Иногда приходится отвечать за музыку, даже если мелодия не по душе, — сказала она, и я одновременно злилась и цеплялась за то, как просто она это произнесла.
Будто я не возвращалась в город, пропитанный воспоминаниями не только о маме, но и о нем.
Желание спросить о Кольте зудело под кожей без остановки, но я сжала зубы и заставила себя молчать, пока слова не сорвались. Потому что вопрос сделал бы все реальным. Признал бы, что я все еще думаю о нем, что чувствую его в трещинах, которые так и не смогла закрыть, что его голос до сих пор звучит в голове ночами, когда я пью лишнего и позволяю себе вспоминать.
Прошли годы с тех пор, как я произносила его имя вслух, годы с тех пор, как слышала хрипловатый звук его смеха или тихий шепот в темноте. Но тело отказывалось забывать.
Невозможно было выбросить из памяти то, как мы падали друг в друга после многих лет легкой дружбы, или то, как он касался меня, будто всю жизнь голодал по мне. Но сильнее всего держало другое — как он оттолкнул меня, как холодно и окончательно велел уезжать, когда за мной пришел отец.
Я говорила себе, что он больше не важен. Что смогу собраться, если наши пути пересекутся. Но с того момента, как я позвонила Джун, я готовилась к нему.
Готовилась к злости. К боли. К мальчику, который преследовал мои воспоминания, и к мужчине, которым он, возможно, стал и которого я больше не знала.
И когда дорожный знак промелькнул мимо, дыхание внезапно перехватило.
Добро пожаловать в Уиллоу-Гроув. Население: чертовски маленькое.
Достаточно маленькое, чтобы к утру все знали мои дела, а к обеду уже имели свое мнение. Они узнают, что я вернулась после бегства — с разбитым сердцем и сорванной помолвкой в качестве трофеев.
И Грант будет не единственной причиной шепотков за спиной. У этого города длинная память. Все знали, что я была сломана еще до отъезда, что уже была «испорченной», когда принимала кольцо Гранта.
Я не сбросила скорость, подъехав к развилке. Направо — на Главную улицу. Налево — мимо ранчо Кэллоуэев, а дальше к дому бабушки. Я включила поворотник и свернула налево.
Я не позволила себе смотреть. Я держала взгляд на дороге, но и так знала, что там — выцветшая линия забора, сглаженная годами от бурь и солнца, поля, будто не имеющие конца, и отблеск озера вдали.
Акры земли,
Вдалеке паслось несколько лошадей, их темные силуэты медленно двигались по полям. От этого зрелища, слишком тесно связанного с ним и с каждым летом, проведенным верхом, желудок свело. Кэллоуэи были нашими соседями всю мою жизнь, и я знала эту землю так же хорошо, как когда-то знала Кольта.
Фермерский дом Джун показался за следующим холмом — сгорбленный под древними дубами и плакучими ивами, которые казались больше, чем я помнила, их ветви почти касались земли.
Старый почтовый ящик появился в поле зрения. На боку все еще было выведено «Cates» — неровным почерком Джун. Я улыбнулась, сворачивая на длинную гравийную подъездную дорогу.
Дом не изменился ни на йоту. Четыре кресла-качалки выстроились вдоль веранды, хотя дерево выцвело, а подушки истончились. Под карнизами болтались связки побитых ветром колокольчиков, позвякивая на ветру.
Джун уже ждала, прислонившись к дверному косяку.
Она вытерла руки о фартук, повязанный вокруг тонкой талии, и выглядела ровно так, как я ее помнила. Кожа была поцелована солнцем, седые волосы заплетены в две длинные косы, а у лица выбивались непокорные завитки.
Она встретила меня теплой улыбкой, с морщинками у глаз, и помахала, будто меня не было всего пару часов. Даже из машины я видела, как она смотрит на меня — пристально и спокойно, с той силой во взгляде, что рождается годами глубокой любви, пережитых потерь и умения менять мир собственными руками.
Я заглушила двигатель и оставила дверцу открытой, торопливо пересекая двор. Москитная дверь простонала скрипучим протестом, когда она подтолкнула ее бедром, и я взбежала по ступенькам, перескакивая через одну.
Джун поймала меня в объятия, и в одно мгновение я снова стала ребенком — худой, босой, перемазанной землей и обхватившей ее ноги, пока она чистила клубнику.
От нее пахло мукой и лимонами, а под этим — слабым следом дня, проведенного с руками в земле. Я держалась, сколько она позволяла, пока она не отстранилась, обхватив ладонями мои щеки и внимательно оглядывая лицо.
— Вот и ты, моя клубничка.
Ее голос был теплым, как мед, но я уловила вплетенную в слова тревогу — там, где она думала, что я не замечу.
Так меня называли всего трое: мама, Джун и Кольт. И долгое время я ненавидела это прозвище.
А сегодня? Оно ощущалось как возвращение домой, и я цеплялась за то, как оно слетало с ее губ.
— Джун, — я выдохнула имя бабушки, которым начала звать ее в двенадцать. Я до сих пор помнила день первых месячных и то, как она сказала, что я стала женщиной. А женщины, по ее словам, называли ее Джун. Тогда я чувствовала себя такой взрослой, но теперь я была совсем не той женщиной, какой она меня растила. Я накрыла ее руки своими, стараясь уловить каждую перемену. — Мне двадцать восемь лет. Ты не думаешь, что я уже переросла это?