Ковбой без обязательств
Шрифт:
Но тем летом он приехал лично — дорогие костюмы, выверенные улыбки — и сразу дал понять, чего хочет. Она поедет в колледж. И поедет с ним. А когда и этого оказалось мало, начались угрозы.
Тогда я понял, насколько мало у меня власти в этом мире. Отец уже тогда мотался по врачам, хотя мы еще не осознавали, насколько все серьезно, и каждый день на ранчо ощущался как ожидание следующего удара. Я едва держался, едва справлялся с тем давлением, которое семья на меня возлагала, и тут отец Блэр появился на моей
Я никогда не забуду, как он выглядел, прислонившись к моему забору и постукивая сложенными бумагами по дереву.
— Знаешь, Кольт, — протянул он. — Было бы жаль, если бы со всем этим что-нибудь случилось.
Он повернул голову, глядя на горизонт, на землю, за которую мой отец едва не угробил себя.
— Неважно, что ты скажешь. — Тогда я был так уверен. Так глуп. — Блэр никогда не поедет с тобой. Уиллоу Гроув — ее дом. Я — ее дом. Ей почти восемнадцать. Это ее выбор.
Он снова постучал бумагами, а потом протянул их мне. Руки у меня дрожали, когда я их взял.
— Один иск, одна попытка оспорить завещание Мэй и все застрянет в судах. Дом Джун, дом твоих родителей, земля, которую Блэр должна унаследовать.
Я уставился на документ на собственность Джун и залог, где подписи моих родителей стояли прямо под подписью Джун. Дата — вскоре после того, как мать Блэр заболела, незадолго до начала лечения.
Кровь отхлынула от лица, когда все сложилось. Мои родители стали созаемщиками — вероятно, чтобы поддержать Джун и Мэй в самый тяжелый период рака. Передо мной выстроилась вся картина: сдавленный голос отца и участок на западе, который они продали, хотя клялись, что никогда этого не сделают.
Мать Блэр и моя были подругами всю жизнь, и мои родители делали для нее все, что могли, до самого конца. Но этого оказалось недостаточно.
В ту ночь я начал считать цифры, о которых меня никто не просил. Лишние телята, вторая смена и тихие платежи по долгу, который был не моим.
— Ты не выиграешь, Кольт. — Он покачал головой, будто ему больно это говорить. — Как думаешь, сколько Блэр здесь продержится, когда я закончу с этим местом? Ты можешь предложить ей только умирающее ранчо. Она хочет учиться. Она хочет будущего. И, сынок, ты не можешь ей этого дать.
Он забрал бумаги из моих рук и убрал их во внутренний карман пиджака.
— Блэр поедет со мной. Вопрос лишь в том, будет ли это легко или я превращу это в ад.
И, Господи, я ему поверил.
Ее голос стал шепотом, когда я сказал, что ей лучше поехать с ним. Потом был крик, мольбы не делать этого, ее пальцы впивались мне в руки, словно она могла удержаться за меня. Но больше всего меня преследовало то, что до сих пор вырывает меня из сна посреди ночи, как погас свет в ее глазах, когда я наконец произнес слова, которые, я знал, ранят сильнее
Слова, которые нельзя забрать назад.
Она ушла сразу после этого. Дверь моего грузовика хлопнула так, что я испугался, что она сломается. Она сорвала с шеи кулон, который я подарил ей годом раньше, и швырнула его в меня. Тонкая металлическая клубника рассекла кожу под самой челюстью, прежде чем она вбежала в дом Джун.
Я опустил голову и работал на этом ранчо, пока руки не кровоточили, а мышцы не кричали от боли. В ту ночь я сломал ее. Разбил вдребезги все между нами. Годами тяжесть содеянного давила на меня так, что я не мог дышать.
Тогда я рисковал только собой и Блэр. Теперь была еще и Руби, и она меняла все.
Я дернул проволоку сильнее, руки жгло, но я не останавливался.
Сколько бы раз я ни прокручивал это в голове, я не мог оправдать тот выбор, не мог сделать его благородным, а не трусливым. Я твердил себе, что защищаю ее, что спасаю семью, но этого было мало.
Я убеждал себя, что если буду работать до изнеможения и жертвовать собой ради тех, кого люблю, все наладится и я перестану слышать в голове отзвук ее голоса.
Но это не кончалось. Я так и не перестал хотеть ее.
И сколько бы ни пытался, сколько бы сезонов ни пережил, я не мог заставить себя хотеть чего-то другого.
По крайней мере дольше одной ночи.
Руби стала результатом одной из таких ночей, и хотя мы с Беккой пытались ради моей девочки сделать все правильно, я и это испортил. А потом я просыпался среди ночи, наполовину шепча имя Блэр во сне, а Бекка лежала рядом с открытыми глазами, глядя в потолок. Она не могла жить с призраком. Черт, я ее понимал.
После того как Бекка ушла, я поклялся, что Руби больше никогда не увидит в нашем доме чужую женщину. Никакая другая не оставит следов, которые моя дочь могла бы найти. Я запру свою тоску по Блэр там, где ей место, во тьме, где буду встречаться с ней один, ночь за ночью.
Я почти закончил протяжку, когда зазвонил телефон, так сильно завибрировав у бедра, что я вздрогнул. Я неловко стянул перчатки и выхватил его, ожидая звонка от Маккоя или Хантера с новостями по восточному пастбищу.
Вместо этого звонили из начальной школы Руби.
Сердце ударилось о ребра, когда я прижал телефон к уху. Пауза между моим «алло» и ответом растянулась, как колючая проволока передо мной, цепляя все самые страшные варианты.
— Здравствуйте, мистер Кэллоуэй? Это Сьюзи из начальной школы Уиллоу Гроув. Простите, что беспокою.
— С Руби все в порядке? — спросил я.
— Да, — поспешила она ответить. — Просто ей нехорошо. У нее температура, и она сказала, что болит горло. Сейчас она отдыхает в медкабинете, но немного расстроена. Думаю, она просто хочет к папе.