Коварныи? супруг

Маура Катарина

— Наверное, это здорово, — пробормотал Зак себе под нос. — Быть любимым маминым ребенком.

Я качаю головой и подключаю ноутбук к экрану, чтобы посмотреть наши ежемесячные показатели. Мы все знаем, кто на самом деле любимый ребенок, и это не один из нас.

— Мы выросли на 13% за год по всем нашим холдингам, — начинаю объяснять я. Хотя мы с братьями занимаемся совершенно разными вещами, все наши различные начинания — это просто разные подразделения King Group, и все мы подчиняемся непосредственно нашим родителям. Я занимаюсь недвижимостью, Зак — политикой и имиджем нашей семьи, Элайджа отвечает за поддержание старых связей

и использует их для устранения самых страшных угроз для нашей семьи до того, как они материализуются, а Хантер... ну, он единственный из нас обладает настоящим потусторонним талантом. Почему он годами не брал в руки гитару — загадка для всех нас, но я уверен, что он не сможет оставаться в стороне вечно.

— Наша цель — тридцатипроцентный рост, — напоминает мне папа, блуждая взглядом по нашим цифрам. Он начинает разбирать наши показатели, указывая каждому из моих братьев и мне, где нужно сократить расходы, а где — инвестировать. Он никогда этого не говорил, но я знаю, что чувство вины и самобичевание все еще не дают ему покоя по ночам. Он работал до изнеможения, чтобы обеспечить наше процветание этичными и законными способами, изменив себя и нашу семью практически за одну ночь в надежде, что это что-то изменит.

— Хорошая работа в этом месяце, дети, — говорит мама, когда собрание подходит к концу. Обычно родители быстро уходят, и мы с братьями выпиваем по паре стаканов виски, чтобы наверстать упущенное, но, судя по тому, как мама выпроводила их сегодня, стало ясно, что ей есть что мне сказать.

Выходя из комнаты, братья бросают на меня жалостливые взгляды. Они не хуже меня знают, что никогда не бывает хорошо, когда наши родители хотят поговорить с кем-то из нас. В конце концов, они редко вмешиваются в нашу личную жизнь, и единственный раз, когда они вообще что-то говорят о том, как мы ведем свой бизнес, — это на этом ежемесячном собрании.

Я поднимаю бровь, когда папа выходит вслед за братьями, и вдруг снова чувствую себя подростком, которого застали за тем, чего делать не следовало.

— Итак, — говорит мама, закрывая за папой дверь. Она поворачивается ко мне лицом, на ее лице появляется обманчивая улыбка. — Сиерра Виндзор, да?

— Нет, — говорю я, поднимаясь на ноги. — Я не буду говорить с тобой о ней.

Мама скрещивает руки и прислоняется к двери, чтобы убедиться, что я не смогу просто так уйти.

— Полагаю, я могу просто пойти и поговорить с ней сама.

Я медленно сажусь.

— Что ты хочешь узнать? — осторожно спрашиваю я, и мама улыбается.

— Я хотела бы знать, каковы твои намерения, Ксавьер. Я не растила хулигана, но именно таким ты, похоже, и являешься. Я не возражала, когда ваша вражда была взаимной и казалась игривой, но сейчас? Ты украл у нее чертежи, и она выглядела опустошенной, когда пришла на ту вечеринку. Так нельзя обращаться с женщиной, которая тебе небезразлична.

Откуда она могла это знать? У меня возникает искушение рассказать ей, что вскоре после этого Сиерра перерезала все мои шины, но я знаю, что это не то, что нужно услышать моей матери.

— Мама, — бормочу я, разминая руки. Неважно, сколько лет нам с братьями или сколько мы достигли. Наша мать умеет заставить нас чувствовать себя так, будто нам снова пять лет.

— Твои намерения, Ксавьер. Если они не благородны, то порезанные Сиеррой шины, и это будет самое меньшее, с чем тебе придется столкнуться.

— Как… — Я качаю головой

и вздыхаю. Элайджа, без сомнения. Чертов болтун. — Мама, — говорю я, делая глубокий вдох. — Если все пойдет так, как я надеюсь, я намерен сделать Сиерру своей женой.

Глава 6

Сиерра

Я постоянно перечитываю один и тот же абзац в своем романе и молча проклинаю Ксавьер за то, что он испортил мне любимое хобби. Весь вечер я пытаюсь читать, и весь вечер не перестаю задаваться вопросом, что Ксавьер украл у меня. Три года назад я поклялась, что покончила с ним и нашей глупой враждой, но снова оказалась втянута в его планы.

Я не должна была мстить, когда он украл мои чертежи, и не должна была идти на его вечеринку по случаю открытия. Я определенно не должна была танцевать с ним. Мое сердце бьется быстрее, когда я вспоминаю, как его тело прижималось к моему, как он смотрел на меня, когда мы двигались так идеально синхронно. Каждый раз, когда мы танцуем вместе, он заставляет меня забыть, почему я его ненавижу, а потом он открывает свой чертов рот.

Я скриплю зубами, вспоминая его ядовитые слова. Он такой кокетливый, и, кажется, даже не понимает, насколько это неуважительно по отношению к Валерии, а может, ему просто все равно. В конце концов, он Ксавьер Кингстон, один из самых привлекательных мужчин на свете, если верить тем ужасным журналам со сплетнями, которые я притворяюсь, что не читаю.

Я сжимаю челюсть, когда его слова, произнесенные шепотом, приходят мне на ум, и внезапно они обретают смысл. Ты выглядишь ослепительно, мой дорогой котенок, но твоя шея сегодня выглядит ужасно голой. Я захлопываю книгу, и мое сердце начинает бешено колотиться, когда я бросаюсь через гардеробную к скрытой панели, которая открывается, когда я нажимаю на фамильный герб Виндзоров, и мои отпечатки пальцев регистрируются. Сердце замирает, когда я захожу в свой потайной сейф и обнаруживаю, что все мои самые дорогие ожерелья пропали, а на витринах представлены совершенно разные дизайны.

Я задыхаюсь, когда делаю шаг ближе и узнаю их: семь чрезвычайно дорогих ожерелий Лорье, которых я никогда раньше не видела. Мой желудок переворачивается, когда я замечаю маленькие записки перед каждым дизайном, и я поднимаю бровь в замешательстве.

— Что за черт? — бормочу я, разглядывая кусочки бумаги, похожие на вырезанную записку о выкупе, все они немного разного размера и все на бумаге цвета сепии. Он что, вырезал их из газеты? Моя рука дрожит, когда я поднимаю первые два листка и изучаю их. Дорогой котенок, — гласят они, и, судя по шрифту и размеру текста, я сильно подозреваю, что он вырезал это из романа.

— Какой варварский, бесчеловечный поступок, — бормочу я, пытаясь собрать кусочки и понять, что же должно быть написано в записке. Я так расстроена тем фактом, что он, похоже, вырезал страницы из книг, как какой-то психопат, что мне требуется мгновение, чтобы понять, что это за послание.

Дорогой Котенок, пожалуйста, знай, что я бы хотел, чтобы мои руки были на твоей коже каждый раз, когда ты надеваешь эти ожерелья.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами и подношу пальцы к шее, сердце колотится в груди. Он угрожает мне? Неужели он хочет, чтобы я носила эти ожерелья и представляла, как он выкачивает из меня жизнь за то, что я слишком сильно его раздражаю?