Кот
Шрифт:
Средний, скажем, был пафосен и дидактичен, напирая на желание Егору добра и предлагая брать пример. Он в совершенстве владел феней и любил это подчеркнуть. Помогать не любил принципиально, считал, что настоящий мужик должен быть «селф мэйд мэн».
Старший-старший был с Егором помягче, в основном сетовал на судьбу и умолял не повторять его ошибок, по крайней мере — не жениться так рано. Любил цитировать «писателя Андрея Балконского»: «Никогда не женитесь, мой друг…» И добавлял: «Сильно рано. Так он Безухому говорил». И поднимал указательный палец. Как отец. Шутил, таким образом, интеллигентно.
Оба
Долго ли, коротко ли, а настали для Федора Мельникова тяжкие дни. Какая-то падла засадила ему финку в бок, когда поздним вечером прогуливался он с работы домой.
Говорили, что вернулись посчитаться те урки, которых шуганули за порчу стекла. Похоже, крепко им тогда досталось и обидку они затаили конкретную. А может, еще кто решил поквитаться — неясно. Факт, что наутро трое братьев встретились в Склифе, где несчастный отец лежал в реанимации.
Врач, увидев не слабонервных родичей, а троих здоровых парней, напрямую выложил, что дела у мужика хреновенькие, серьезно задеты жизненно важные органы, большая потеря крови и, несмотря на несомненные достижения отечественной медицины, заказывать музыку будет самым правильным делом; в крайнем случае, отказаться можно всегда, пока не проплачено, но такая вероятность весьма и весьма маловата, то есть, скорее всего, платить придется за все, потому что еще день-два, и ожидает Федора Ильича летальный исход. Для тех, кто не в курсе: к полетам этот термин — letalis exitus имеет прямое и тесное отношение. Ибо со смертью душа человеческая, говорят, моментально отлетает из тела.
Глава четвертая. ЗАВЕЩАНИЕ МЕЛЬНИКА
Отца хоронили в ноябре. В начале. День был то солнечный, то прохладный. Главное, хорошо, дождя не было, иначе хоронить пришлось бы, как на лыжах. Да и в воду опускать — жалко. Отец все-таки, хоть и покойник. В общем, сухенько было, чистенько, солнышко вопли распускать не давало.
В вопросе похорон по-христиански братья проявили единомыслие. Никто из них рьяно верующим не был, но когда местные старухи заголосили про отпевание, братья без лишних слов собрались и поехали договариваться.
Священник попался старенький, толстенький, с широкой седой бородой, белыми волнистыми волосами, добрым лицом и веером морщинок около глаз. Очень был похож тот старичок на Санта Клауса, только одежда другая. Звали его протоиерей Николай, так старухи сказали.
Отпевали в церкви, там же и гроб закрывали. А забивал один из приходских дуриков, с паперти. В результате нормально заколотил, добросовестно.
Как попрощались родственники да крышку положили поверх, взял он молоток, потом ручищей, похожей на кусок сухой потрескавшейся земли, перекрестился на алтарь, тщательно, со значением, пробормотал что-то и приступил. Сначала ничего, а потом один гвоздь мимо пошел, он его обратно выбил (пришлось чуть-чуть крышку приоткрывать).
Поп кадилом бренчит, хор прихожанок вяло так блеет, все спеться
Именно тогда Егор увидел отцовское лицо. Через щель. Дурик гробом трясет, батюшка кадилом звенит, ладаном пахнет, прихожанки жалобно блеют, какая-то женщина посторонняя плачет, горькими слезами обливается, голову ладонями сжала. Ну и мудрено ли, что Егору почудилось, будто отец его покойный нахмурился и губы поджал, так, словно гаркнет сейчас, как при жизни бывало: «Вот ведь безрукие!.. Встать помочь, что ли, вам?!» Егор быстро вышел из церкви и закурил; руки тряслись и плакать хотелось, навзрыд, уткнувшись в отцовскую грудь.
Минут через пять отца вынесли. Заколоченного. Женщина и дурик с виноватым лицом проводили гроб до автобуса, но на кладбище не поехали, остались стоять в воротах и уменьшаться.
Незадолго до отъезда отец Николай подошел почему-то к Егору и спросил, носит ли он крест. Егор не носил. Тогда батюшка вынул из недр своего широкого облачения большой медный крест на черной тесемке. «Носи, старайся не снимать никогда. Хоть и неказистый, а настоящий». Егор поблагодарил и хотел было сунуть странный подарок в карман. Но, немного подумав, надел на шею и спрятал под майку.
На поминки приехали в «Мельницу». Батюшка, правда, когда напутствовал, еще в храме, советовал, чтобы не пили: пьют-то как правило для веселья, а какое тут веселье — неизвестно, что с душой покойного будет, душа, она, дескать, освободилась от всего земного, понимает: все это лишнее; не стоит ее травмировать, пока она рядом с нами находится. Старший-средний услыхал конец разговора и решил поучаствовать.
— Это в смысле, ее жаба задушит, типа? Да?
— Что-что?… А… знаете, никто ведь точно ничего не скажет. Может быть, ангелы поднимут ее на крыльях и вознесут к Богу. Будем уповать и молиться.
Священник попрощался и ушел в алтарь.
— Баран ты, — наехал старший-старший, — тебе дело говорят, а ты выдрючиваешься. Ща нажрешься и беспредел устроишь. Кому-нибудь морду набьешь. Или начнешь эту… как ее… «стрелку» свою забивать. Ну и что? Вот тебе и поминки. А ты представь, каково сейчас бате. Там. Откуда ни одна душа не возвращалась, блин. Может, его там черти мучают или еще что. Мытарства всякие. Чё мы об этом знаем-то? А раз человек говорит — поп в смысле, значит, в курсе. Конечно, мы привыкли, что без водки ничего не делается. Но это неправильно. Можно и без водки. Тем более поминки. Как ты не понимаешь-то, брат?
— Да пошел ты…
Народу в «Мельницу» пришло до ядрени хрени. В основном пожрать на халяву. Сразу водку пооткрывали, стали за усопшего пить, не чокаясь. Старший-старший за покойника и детей его сирот упился в такую помойку, что одному почетному гостю морду пытался набить, а когда не получилось (оттащили), стал с ним «стрелу» забивать, типа — разборки. А тот — просто старый еврей преклонных годов, щуплый, сутулый, хромой, с носом как баклажан, какие там стрелки-белки. Помирить не помирили, но кое-как устаканили ситуацию. Скоро старший-старший заснул тут же, под стенкой. Старший-средний весь день мирно сидел — пил, правда, но втихаря. Потом расплакался, уже к вечеру ближе, к ночи. Егор его успокаивал.