Корона из перьев
Шрифт:
– Кто сказал, что ты красивый? – осадил его Летам, и все захохотали.
Тристан сжал кулаки. Он знал, что однокашники это не всерьез, что они не знают, каково ему приходится. Однако шпильки только мешали.
Он расправил плечи и посмотрел в пропасть. В глазах поплыло.
«Больно не будет», – сказал он себе, чувствуя, как Рекс разворачивается и уходит в пике, выравнивается и разогревается, готовясь к прыжку Тристана. Даже когда Рекс воспламенялся в полную силу и огонь скользил по его перьям, Тристан ощущал всего лишь покалывание: как будто в кожу впивались иголочки. Ощущение странное и слегка неприятное, но не болезненное.
Так чего же бояться?
Рекс
Просто не был уверен.
Все было как во сне, который иногда повторялся: Тристан видел себя посреди битвы. Страх сковывал его, не давая даже бежать. Мускулы деревенели, сердце сбивчиво колотилось, и он стоял как вкопанный посреди полыхающего мира.
Рекс ощутил, как дрогнула решимость Тристана, и чуть замедлился. Впрочем, напрасно. Время словно бы затормозило ход, и Тристан смотрел, как его питомец пролетает мимо, продолжая стоять на скале, точно статуя.
Легкий ветерок взъерошил волосы на голове, принеся с собой запах дыма, пепла и поражения.
Исполненный разочарования, Тристан медленно обернулся. Он притворялся, что не видит, как остальные шепчутся, прикрывая губы ладонями. Фэллон ободряюще хлопнул его по плечу, сказав, мол, ничего, в следующий раз получится, но Тристан едва ли расслышал это.
Рядом с Фэллоном стоял отец, хотя еще недавно его там не было: руки скрещены на груди, лицо – каменное.
Сердце ушло в пятки.
Отец, должно быть, подошел, когда Тристан стоял ко всем спиной. И собственными глазами видел неудачу сына.
А неудачу – как и страх – наездник себе позволить не мог.
Укротители долгие годы пытались восстановиться. После войны те, кого не убили и не взяли в плен, скрывались. Даже когда отец воссоединился с выжившими, приходилось искать прибежища, находить средства и вербовать новых рекрутов – и все это не привлекая внимания империи. Прошло больше десятка лет, а все, чего они добились, – это меньше двух десятков наездников, скрывающихся в глуши Пирмонта. Сделать еще предстояло многое.
«Слишком многое», – в отчаянии подумал Тристан. Лишь с крупной армией они защитят свои земли и народ. Надо стараться упорнее.
Вперед выступил следующий ученик, а Тристан отошел в конец очереди и сорвал с руки защиту, швырнув ее на землю. Потом так же избавился от второго наруча и ремней, что пересекали грудь. Предмет за предметом Тристан снимал с себя огнеупорный костюм, который теперь ему был не нужен.
Он опустился на землю и, ссутулившись, уставился на стиснутые кулаки.
Страх огня родился вовсе не из-за большой трагедии. Событие было крохотным, еще в детстве. Мальчиком, лет в пять или шесть, Тристан играл в отцовской библиотеке. Нарушив запрет, разумеется: входить ему запрещалось. Комната больше напоминала сокровищницу, набитую редкими предметами искусства, обшитую изысканными тканями и обставленную дорогой мебелью. Заигравшись ониксовой фигуркой Дэмиана, первого короля-консорта Золотой империи – и своего далекого предка, – Тристан нечаянно сбил со стола свечку. Она упала на ковер, и в считаные мгновения крохотный огонек распространился по ворсу.
Тристан ужаснулся. Когда огонь устремился к нему, он испугался за себя, а еще – за ковер, за книги и свитки, уложенные на тонких деревянных полках в три ряда. Ему не полагалось находиться в библиотеке, и в одно мгновение он вообразил, как пропадет в огне вместе с комнатой.
Но библиотека не сгорела. Вбежал слуга и, подхватив Тристана,
После смерти матери Тристану с отцом пришлось покинуть тот дом – поместье на окраине Ферро. Их изгнали из империи, конфисковав имущество. Та свеча – последнее, что Тристан отчетливо помнил из прежней жизни. В изгнании отец еще сильнее отстранился, не разговаривал с сыном или пропадал по делам. Тристан же все больше времени проводил в обществе слуг.
Случай в библиотеке плотно застрял в памяти, увязнув в слое ужаса – боязни горящего ковра под ногами, испуге перед отцовским гневом и панике при виде голодного, быстро распространяющегося пламени.
Камины, фонари и подсвечники никакого страха не внушали. Как и подожженные стрелы – правда, перед выстрелом Тристан всегда мешкал: руки не слушались. Но если огонь вырывался на волю, скользя по валежнику или по алым перьям питомца, внутри у Тристана что-то ломалось, и исправить он этого пока не мог.
Рекс попытался утешить Тристана, подлетев и усевшись на каменный выступ рядом с птицами других учеников. Однако Тристан не был настроен принимать утешения. Куда Рексу понять, с чем борется соузник? Рекс – огненная птица, жар и пламя – часть его сущности. Когда Рекс злился или приходил в возбуждение, то раскалялся – точно так же, как человек багровеет или когда у него заходится сердце. Огонь – источник жизненной силы феникса, его самое грозное оружие.
А для Тристана? Самая большая его слабость.
Он посмотрел на отца, надеясь, что тот его ободрит, но отец предпочитал не замечать сына.
Тристан вздохнул, глядя, как другой ученик приступает к упражнению.
Так может, дело не в боязни огня? Может, дело в страхе перед отцом?
Глава 10
Вероника
Она изменилась, но изменилась и я. Кровная месть и праведное убийство не проходят бесследно.
В долгом ночном переходе Веронику только и поддерживала надежда отыскать еще яйцо. О Ксепире она старалась не думать, но плечи то и дело опадали, а из груди вырывался полный скорби вздох. Вероника ощущала пустоту, как будто в ней разверзлась бездна, и чем темнее становилась ночь, тем глубже становилась пропасть в душе. Место, которое прежде занимал питомец, онемело. В голове стояла жуткая звенящая тишина. Феникс успел стать частью жизни Вероники и того, как она познавала мир. Без феникса она как будто ослепла и оглохла, стала уязвимой. Можно было призвать на помощь сову или какого-нибудь ночного зверька, чтобы тот указывал дорогу, но у Вероники не получалось не то что применить магию, а просто собраться с силами.
От мысли, что приходится искать нового питомца, тогда как не остыл еще прах старого, в животе все крутило. Но больше ничего не оставалось, Вероника держалась за эту цель. Без нее можно было просто лечь куда-нибудь в канаву и уже не вставать.
Однако вовремя вспоминались слова майоры: «Есть воля – будет и возможность», и Вероника продолжала идти.
Вероника хотела – нет, она должна была стать наездницей. Но не одиночкой, отрезанной и закрытой, как хотела бы Вал. Она найдет себе стаю из десятков, если не сотен, и будет парить с ними в небе на огненных крыльях. Вместе они восстановят справедливость, в которой ее народу было отказано. Исправить то, что стало с майорой и бесчисленным множеством других, уже не получится, но Вероника станет частью перемен, и мир для анимагов снова будет безопасным.