Королева
Шрифт:
Сначала лорд Кэри только махнул рукой, указывая общее направление, но Елизавета продолжала внимательно смотреть сквозь решетку, и тогда он достал из щели в стене большой ржавый ключ и отпер ворота.
Ворота со скрипом открылись. Елизавета и Гарри вошли и остановились у самого края погоста, где возвышалось несколько свежих, не заросших травой могил.
— Уилл покоится здесь, — сказал Гарри, указывая на прямоугольник у их ног. Из немного просевшей земли торчал грубый деревянный крест. Лорд Кэри вздохнул. — К сожалению, он далеко от своего дома в Суссексе. Я написал
— Пятна? Маленькие, как при оспе?
— Нет, страшные черные волдыри, совсем не похожие на воспаления, которые бывают при этой болезни, — быстро ответил Гарри, как будто старался утешить кузину.
Но Елизавету бросило в дрожь. Она рисковала всем, чтобы приехать сюда, а нашла только угасание, смерть и опасность. И все же она не может и не станет идти на попятную, как какой-нибудь трус.
— У вас сохранились стрелы, которые поразили Уилла? — спросила Елизавета. — Возможно, особый рисунок оперения, отметины на древке или даже на наконечнике расскажут что-то о нападавших или о том, кто их сделал. Мой отец всегда заставлял мастеров насаживать перья особым образом, когда отправлялся на стрельбища или на охоту.
— За исключением одного наконечника, который пришлось оставить в теле Уилла, я завернул окровавленные, липкие жала в ткань и положил их в одну коробку со своими, более короткими стрелами, которыми пользовался в детстве. Отчим учил меня стрелять, — сказал Гарри, бросив мимолетный взгляд в сторону маленькой церкви, где, несомненно, находилась могила любимого супруга Марии Болейн, укрытая от стихии, которая властвовала над последним приютом усопших более низкого ранга. — Коробка в сарае, который мы только что проходили, — добавил Гарри и повел кузину обратно к дому.
Ворота с лязгом закрылись за лордом Кэри; он снова запер их и вернул ключ на место.
Но в деревянной коробке, которую он осмотрел со всех сторон, а потом показал Елизавете, стрел не оказалось — ни его детских, ни тех, которыми убили Уилла Бентона. Чертыхаясь себе под нос, Гарри принялся осматривать полки сарая, сгребая все, что попадалось под руку, а потом швыряя хлам на пол.
— Кто-нибудь знал, что вы положили стрелы сюда? — спросила Елизавета, повышая голос, чтобы перекричать создаваемый кузеном шум.
— Я никому не говорил… Я не хотел держать эти жуткие стрелы у себя в комнате, но теперь вижу, что напрасно.
Казалось, Гарри вот-вот разнесет сарай в щепки. Елизавета понимала и нисколько не удивлялась повышенной эмоциональности кузена и его неумению держать себя в руках; никто никогда не учил его, что бы ни случилось, спокойно стоять с гордо поднятой головой. Кроме того, ей часто приходилось видеть проявления раздражительного нрава, особенно у мужчин. Нахмурив лоб и ссутулив плечи, Гарри привалился к покосившемуся дверному проему.
— У нас два садовника, и я их допрошу, — проговорил он сдавленным голосом. — А еще здесь бывает травница Мег, что явствует из всех этих
Гарри махнул рукой, и пучки чабреца, душицы и розмарина, подвешенные на тоненьких крючках, запрыгали у них над головами.
Выходя, лорд Кэри предпринял отчаянную попытку просунуть лопату между зубьями деревянных грабель. У него ничего не получилось, зато, когда он с силой захлопнул за собой дверь ветхого строения, на пол с шумом посыпались инструменты.
Елизавета не придала этому случаю особого значения. Она не стала бы винить садовника или травницу, если бы те сожгли или где-нибудь закопали отвратительные, испачканные кровью орудия убийства, обнаружив их в садовом сарае. На миг принцесса даже засомневалась, не мог ли Гарри сам уничтожить стрелы в приступе ярости. Или, быть может, он досадовал, что не сохранил их, и не хотел признаваться ей в столь опрометчивой, нелепой ошибке. Подобное высокомерное упрямство ей тоже приходилось подмечать в мужчинах.
Хотя Елизавете и самой вполне хватило бы духу, чтобы допросить слуг, она провела последние часы угасающего дня с тетей, с трепетом и жадностью впитывая воспоминания тетушки о сестре, об их детских годах. Мария рассказывала, как они жили дома, в замке Хивер в Кенте, как учились при французском дворе, об их головокружительном возвращении в Англию, когда сначала Мария, а потом Анна обратили на себя внимание короля. Елизавета расспросила леди Стаффорд о своем дяде Джордже, сложившем голову на плахе вместе с ее матерью, и попросила описать родителей Анны. Но не стала допытываться, как Мария сделалась любовницей короля, прежде чем тот увлекся живой, остроумной Анной — и как Анне удалось стать его законной женой и королевой.
— Из нас двоих я всегда была мягче и нежнее, — прошептала Мария, и по ее бледной щеке покатилась слеза, — а Анна — такой умной и сильной. Ты, без сомнения, похожа на нее.
Часы бежали, как бежит песок сквозь пальцы, и Елизавету все больше изнуряла, лишала сил пульсирующая в голове боль. Но она никому не признавалась в этом и даже позволила уговорить себя пойти на представление, которое собирались давать этим вечером.
— Милая моя, — сказала тетя, прежде чем в очередной раз внезапно погрузиться в сон, — не переживай из-за того, что кто-то узнает тебя на представлении. Мы позвали только домашних слуг, и если даже они не поверят, что ты леди Корниш — я случайно услышала, что Гленда в этом сомневается, — все просто примут тебя за мою Мег…
При этих словах Елизавета вновь насторожилась. Ей захотелось взглянуть на эту девушку, похожую на нее и заслужившую такую нежную привязанность тети, при том что все остальные, как видно, ее недолюбливали. Елизавета решила во что бы то ни стало поговорить с Мег до своего отъезда.
Принцесса рано поужинала в тетиной спальне вместе с тетей Марией и Гарри, со страхом думая о представлении, а потом об отъезде и долгой дороге в Хэтфилд. Мария выпила довольно много, как она называла, медового вина (на самом деле, как позднее объяснил Гарри, это был сидр, подслащенный медом), но съела всего несколько маленьких шафрановых кексов.