Король медвежатников
Шрифт:
— Если ты не веришь мне, тогда пусть нас рассудят карты, — сказал он.
Дед никогда не расставался с картами для гаданий. Он искренне верил, что они унаследовали магию Древнего Египта. Засаленные, затертые до дыр, карты провели с ним едва ли не половину жизни, и доверял он им куда больше, чем собственным ощущениям.
Зная характер деда и то, что он не отстанет от него до тех пор, пока не разложит пасьянс, Марсель только пожал плечами и произнес:
— Давай, если желаешь.
Пальцы у старика были тонкие и длинные, с огромными пигментными пятнами. Кисти напоминали высохшие коренья, но карты
Дед гадал на старших Арканах. Так он поступал только в особых случаях, и сейчас, по его мнению, повод для этого был серьезный.
Первой картой выпала «двойка». Брови у деда слегка дрогнули, затем на стол легла «десятка», и, перетасовав карты еще разок, он вытащил из середины «безумца», помрачнев окончательно.
— Что ты скажешь? — потревожил Марсель вопросом пригорюнившегося деда.
— Первой картой у тебя идет «двойка», следовательно, твой шанс на успех невелик. Возможно, им даже не сумеют воспользоваться другие, чтобы помочь тебе. Карта эта проклятая. Вторая карта — «десятка». Это очень много! Значит, и преграды у тебя будут очень большие. Третьей картой тебе достался «безумец». А это говорит о том, что только ненормальный человек может взяться за такой заказ. — Дед собрал карты в колоду. — Тебе этого достаточно?
— Меня не удержат твои пасьянсы! — горячо отвечал художник. — Заказ мне сделал сам папа римский!
— Но я еще не сказал тебе главного, — с грустью проговорил старик. — Такой расклад карт означает только одно — смерть! И каждый человек, который притронется к этим картинам, обязательно умрет!
Марсель побледнел. После некоторого раздумья он произнес:
— Меня все равно это не остановит… Я выброшу твои карты! — Марсель в ярости ухватил колоду.
— Остановись, Марсель! — в ужасе поднял руки дед. — Если ты это сделаешь, ты тогда не проживешь и одного дня.
Художник застыл в центре комнаты с поднятой рукой, а потом почти брезгливо бросил карты на стол:
— Забери их… Я покажу картины Луизе. — Марсель принялся сворачивать холсты. — Ты ничего не понимаешь в живописи. Луиза — умная женщина, она непременно оценит!
— Я бы тебе посоветовал не делать этого, — печально произнес старик. — От нее ты услышишь то же самое.
Будто и не дед сказал, а египетский сфинкс предостерег. Марсель перекрестился и вышел из дома.
Когда Луиза стояла у печи, то весь остальной мир для нее как бы переставал существовать. Она то наклонялась, демонстрируя невольному свидетелю свой гибкий стан, то, взяв в руки ухват, снимала с плиты раскаленный горшок. И Марсель подумал о том, что неплохо было бы запечатлеть ее на полотне именно такой. Момент следует выбрать наиболее удачный, когда она несет в руках горшок с вареной репой. Голова ее будет слегка приподнята, чтобы жаркий пар не опалил лицо, а полная грудь будет выгодно выдаваться вперед, причем руки будут обнажены по самый локоть, и каждый сможет увидеть ее прекрасные предплечья.
— Луиза, — нежно позвал Марсель.
Женщина встрепенулась, едва не выронив ухват.
— Ох! — облегченно вздохнула она. — Как ты меня напугал!
— Я бы хотел показать тебе свои картины.
Луиза удивленно посмотрела на мужа, а
— Ты никогда не делал этого раньше.
— Я знаю, — виновато произнес Марсель, — но сегодня особенный день. Так ты хочешь взглянуть?
— Покажи, — неожиданно легко согласилась Луиза, вытирая руки о передник.
Марсель развернул полотно на столе, прижав края кухонными ножами. Некоторое время Луиза смотрела на холст молча, потом ее подбородок дрогнул, а из крупных глаз выкатились две слезы.
— Ты почему плачешь? — испугался Марсель.
Луиза вытерла пухлой ладошкой мокрые щеки, после чего произнесла:
— Я не думала, что ты способен на такую красоту.
Вот кто оценил его работу по-настоящему. Верно говорят, что женщины чувствуют сердцем. Как он был не прав, что не показывал ей своих работ раньше.
— Я еще и не на такое способен, дорогая, — скручивая холсты, отвечал Марсель. — Сам папа римский пустит слезу, когда увидит мои картины. Это только самое начало моей карьеры! Мы с тобой будем очень богаты!
— Но епископ еще даже не выплатил тех денег, которые обещал.
— Он никуда не денется, когда увидит мои картины, — торжественно произнес Марсель.
— А может, все-таки тебе не стоит показывать их епископу? — беспокойно спросила Луиза.
— Это почему же? — насторожился Марсель.
— У меня дурное предчувствие.
Отложив свернутые холсты в сторонку, Марсель обреченно опустился на стул. Что же это такое получается, — Луиза говорила о том же самом, что и дед! А может, дед с Луизой и вправду видят то, чего ему знать не суждено?
— Я — художник и получил от папы римского заказ. Ты даже представить себе не можешь, какая это великая честь! Не каждому художнику выпадает такой случай, проживи он хоть несколько жизней! А мне он достался, и я не намерен его упускать. А ведь я всего лишь в начале творческого пути. Если я откажусь от своего шанса, то меня просто будут называть глупцом. Мне уже сейчас многие завидуют!
— Может, поэтому тебе и не нужно показывать эти картины? — тихо произнесла Луиза.
Марсель вдруг почувствовал, что его первоначальная решимость заметно ослабевает. Если Луиза начнет настаивать и дальше, то у него не хватит духу противиться ей.
— Я должен показать людям эти картины, — твердо произнес художник. — Сейчас же! И не надо меня убеждать в обратном, — поднял он руки.
К епископу Марселя пропустили сразу, едва он назвал свое имя. Высокий монах, слегка приподняв широкий клобук, с интересом посмотрел в лицо юноши и вызвался проводить его до самой кельи иерарха. Остановившись у порога, он негромко постучал в дверь и на сдержанный вопрос епископа отвечал:
— Ваше преподобие, пришел художник с заказанными картинами.
— Пусть он войдет.
Убранство кельи было на удивление скромным. На каменной стене висело огромное золотое распятие. Вот и все украшение. Да и сам епископ выглядел до неприличия просто. Вместо золоченой сутаны обыкновенная грубая ряса, какую носили рядовые монахи. Если он чем и отличался от прочих монахов, так это двумя золотыми крестами, висевшими на его шее, сплошь усеянными многочисленными каменьями. Оторвавшись от молитв, он поднялся с колен и легким кивком показал на единственный стул, что стоял подле ложа.