Король мечей
Шрифт:
Макс и Джо обходили комнату. На ногах пластиковые бахилы, на руках резиновые перчатки, на волосах сеточки, рот и нос под хирургическими масками, пропитанными ментолом. Окно было закрыто, потому что со стекол и подоконников еще не сняли отпечатки.
Макс поднял гильзу, которая лежала на полу в обведенном мелом кружке, пронумерованном маркером, и сравнил с увеличенной фотографией гильз, найденных на месте убийства Мартина и Моралес. На задней части видны такие же отметины бойка.
— Шесть трупов. По меньшей мере двенадцать выстрелов. — Макс показал пергаминовый пакет с гильзами, выковырянными из подоконника. В своем доме Преваль Лакур
— Дома в этом месте стоят далеко друг от друга.
— Джо, он убил всю свою семью из пистолета тридцать восьмого калибра. Должен был наделать много шума.
— Но было уже поздно, соседи спали. Не знаю, как ты, старина, а я если сплю, то сплю. Меня только Иисус поднимет, как поднял Лазаря. — Джо посмотрел в окно. По дорожке к дому двигались санитары с носилками, копы не пропускали съемочную группу телевизионных новостей. Неподалеку стояли соседи.
— А охранник? За что ему платят?
— Чтобы не подпускал близко плохих парней, — ответил Джо.
Лакур действовал безжалостно и методично. Начал с пожилой женщины в темно-зеленом платье, своей матери, сидевшей в конце стола. Он выстрелил ей в лоб — один раз с небольшого расстояния, а затем в упор, касаясь дулом кожи, — и пошел дальше, двигаясь против часовой стрелки. Повернулся к сыновьям-подросткам, сидящим рядом с ней, спиной к окну. Первый — старший — попытался прикрыть брата и получил пулю в плечо, а затем отец его застрелил так же, как бабушку. Брату пуля попала в шею. Он заполз под стол, но это его не спасло. Старик в инвалидном кресле, — очевидно, отец Лакура, они были очень похожи, — желая защитить мальчика, бросил в сына свою толстую трость. Лакур первым выстрелом расколол трость пополам, так что щепки впились в лицо старика, а потом всадил ему пулю в глаз. Убийце показалось этого недостаточно. Разделавшись с мальчиком на полу, он выстрелил снова в старика.
На головах у всех, кроме матери Лакура, золотистые карнавальные шапочки.
В комнате было тихо. Пятеро криминалистов издавали лишь слабые шорохи. Они что-то соскабливали, складывали в пакеты, закупоривали в стеклянные трубки, снимали отпечатки, суетились вокруг трупов, поднимали волосы, раздвигали губы, чтобы посмотреть зубы, трогали руки, ноги, поворачивали на бок, левый, правый. Измеряли дырки в стенах, расстояния между телами, размеры входных и выходных пулевых отверстий, протяженность брызг. Трудились аккуратно, напряженно и очень быстро, без перерывов, чтобы поскорее убраться отсюда.
По комнате шастали крупные жуки. У порога они разделялись на две колонны. Одна направлялась к лестнице, другая в гостиную. Здесь жуки опять разделялись, на сей раз на четыре колонны, по числу трупов, которых разбирали по кусочкам. Объедали пальцы на руках и ногах, плечи, шеи, исчезали под одеждой, вылезали через прорехи. А затем, видимо, закончив какую-то положенную часть своей работы, направлялись через гостиную к выходу, постепенно соединяясь с другой колонной, формируя пульсирующий зеленый караван, двигающийся обратно к своему дому в земле. Макс наблюдал за ними, с горечью сознавая, что когда-нибудь сам превратится в глыбу гниющего мяса. Нет, надо обязательно завещать, чтобы кремировали. Черт с ним, с надгробным камнем. Впрочем, его все равно можно
— У меня в голове не укладывается, Джо. Это… это же его семья, его дом, то, чем он жил… Разве такое возможно?
Джо кивнул:
— Это вторая причина, за что я ненавижу свою работу. На некоторые вопросы, самые сложные, ты никогда не получишь ответ, потому что до преступника не добраться. Он уже в аду.
— А какая первая?
— Это преступники, до которых ты тоже не можешь добраться. Они бродят где-то рядом, выискивая очередную жертву. Невидимые монстры.
— Да, помню, как ты однажды сказал мне, когда я только начинал в патрульной службе.
— «Такова жизнь, парень. Делай, что в твоих силах, и привыкай, потому что завтра будет хуже». — Джо улыбнулся. Он любил выдавать эту мудрость новичкам, приходившим за советом, после того как они обнаруживали, в чем действительно состоит работа копа. Джо не ломал себе голову. Слова пришли к нему неожиданно, будто он все это знал с рождения.
Они продолжили осмотр. Рядом со стереосистемой стояла тележка для напитков, с большой чашей для пунша, наполовину заполненной густым ярко-розовым сиропом, покрытым толстым слоем утонувших мясных мух.
Макс обвел взглядом трехметровый обеденный стол. Изящные серебряные столовые приборы, фарфор, подставки для ножей из слоновой кости, серебряные кольца для салфеток и поставленные каждому три хрустальных бокала разной величины. В середине стола неоткупоренные бутылки красного вина, шампанское, а по обе стороны от них наполовину пустые кувшины с водой. Рядом с бутылками цветная фотография в рамке. Слева Лакур, справа Гай Мартин, а между ними мэр Майами. Все трое сияют улыбками. Белоснежная скатерть была вся в пятнах и полосках засохшей крови.
— Вначале он убил своих. Потом отправился к Мартину и остальным.
Макс и Джо посмотрели друг на друга. Да, черт возьми, ужасно осознавать, что в тот момент, когда ты решил, будто уже видел все самое худшее, что может сделать человек своему ближнему, вдруг откуда ни возьмись с большой гадкой ухмылкой появляется еще более омерзительное.
Они двинулись к лестнице.
У самого подножия стояла черная туфля на высоком каблуке с открытым мыском. Каблук обвивал выложенный искусственными драгоценными камнями плюш, такого же типа лавровые листья украшали открытый мысок. Туфля была окружена меловым кружком. Выше на лестнице лежали два трупа, один поверх другого, в широкой луже засохшей крови. Свою жену Лакур застрелил в спину, а затем для верности добавил пулю в затылок. Она лежала лицом вниз на девочке лет семи-восьми, убитой точно так же, как остальные. Мать безуспешно пыталась защитить дочку. Ее длинные черные волосы частично закрывали лицо девочки. Над ними обеими усердно трудились жуки.
Они вошли в кабинет Лакура, рядом с гостиной. Большой письменный стол из красного дерева, кожаное кресло, лампа. На одной стене картина художника-примитивиста — жираф почему-то в густом лесу, — а на другой большая постановочная семейная фотография в позолоченной рамке, на которой изображены все они, еще живые. В центре второго ряда стоял Лакур, сияя гордой улыбкой, положив руки на плечи сыновей-подростков. В переднем ряду сидела его жена, красивая полноватая темнокожая женщина, улыбавшаяся непринужденной доброй улыбкой. Рядом отец Лакура в инвалидной коляске с младенцем на коленях. Слева мать Лакура. Между ними на полу расположилась его малолетняя дочка.