Король чародеев
Шрифт:
– Может, вы святая? – ехидно заметила мать Агнесса.
– Не более, чем вы! – сердито бросила Микаэла.
Она развернулась и быстро пошла к выходу. От гнева и обиды у нее дрожали руки. В дверях Микаэла едва не налетела на высокого горца. Их взгляды встретились – его серые глаза, напоминавшие грозовое небо или воды Северного моря перед штормом, смотрели проницательно и сурово. В следующее мгновение он дал ей дорогу, пророкотав:
– Прошу прощения, миледи!
Микаэла стремительно пролетела мимо, выскочила из больницы и почти бегом устремилась через двор к веревкам, на которых сушилось больничное белье. Холодный
– Слишком уж она дерзка для монахини, – заметил Мунго, обращаясь к Дайрмиду, когда Микаэла промчалась мимо них с видом разгневанной королевы.
– Ты забыл? Она вовсе не монахиня, – возразил Дайрмид. – А черное носит потому, что вдова – так мне сказал Гэвин Фолкенер.
– Ну и что? Разве вдова не может уйти в монастырь? Но раз она вольная птица, тогда поскорее поговори с ней, и дело с концом: путь нам предстоит неблизкий. А впрочем, не представляю, как тебе удастся уговорить ее. Сразу видно, миледи – женщина с характером, настоящая фурия! Сказать по правде, от таких, как она, меня прямо в дрожь бросает.
– Мне ли бояться фурий? – задумчиво произнес Дайрмид, наблюдая, как Микаэла в развевающемся вдовьем одеянии на другом конце двора принялась лихорадочно сдергивать простыни с веревок. Судя по всему, она была вне себя от гнева. Дайрмиду вспомнилась хрупкая девушка, почти девочка – воплощенное совершенство плоти и духа, – которая одиннадцать лет назад опустилась на колени перед раненым среди крови и хаоса только что закончившегося боя. В разгневанной женщине, сердито срывавшей с веревок больничное белье, трудно было узнать кроткую юную Микаэлу, наделенную божественным даром исцеления.
Но ее глаза… Они были все те же – цвета июльского неба, обрамленные золотистыми ресницами. А белый платок на голове наверняка скрывал светлые пушистые волосы, похожие на струящийся лунный свет… Отогнав непрошеные воспоминания, Дайрмид нахмурился и решительно направился туда, где колыхались на ветру белые полотнища простыней.
Вне себя от обиды и возмущения, Микаэла сдергивала белье с веревок и складывала его в корзину, размышляя о своей несчастной судьбе. Какой же она была дурой, непроходимой дурой, когда решила поехать сюда, в больницу при монастыре Святого Леонарда! Как можно было надеяться, что монастырский врач-англичанин и прочие члены местной гильдии хирургов с должным уважением отнесутся к медицинским познаниям женщины, да еще шотландки, позволив ей заняться врачеванием?!
Вспомнив пережитые на родине унижения, Микаэла в сердцах пнула ногой корзину с бельем. Интересно, откуда отец Ансельм узнал про то давнее судилище в Италии? Наверное, получил письмо от святых отцов из Болоньи…
Никому, даже Гэвину, Микаэла не рассказывала о том, что произошло на суде, но с тех пор страх навеки поселился в ее сердце. Где бы она была сейчас, если бы не авторитет Ибрагима? Теперь его нет рядом с ней, и она совершенно беззащитна перед злобными невеждами…
Микаэла сняла с веревки очередную простыню, еле сдерживая слезы. Наверное, лучше отсюда уехать. Но куда? У нее один путь – домой, в Кинглэсси. Неужели придется послушаться брата, выйти замуж и навсегда расстаться с мечтой о
В сотый раз молодая женщина пожалела о прошлом счастье. Как светло и покойно текла ее жизнь в болонском доме Ибрагима среди множества книг, немалую часть которых написал он сам! С Ибрагимом Микаэлу связывали не только супружеские отношения. Поначалу он был ее учителем, а потом глубоко почитаемым старшим коллегой. Многому, очень многому научил Микаэлу мудрый сарацин, но он утаил от своей молоденькой жены, что за стенами их уютного дома идет совсем другая жизнь – грубая, беспокойная, полная опасностей и лишений.
И еще он скрыл от нее, что тяжко болен и скоро умрет…
Сморгнув слезу, Микаэла с тяжелым вздохом потянулась за новой простыней. Будь неладна эта больница, где дипломированного врача заставляют выполнять работу служанки! Внезапно молодая женщина испуганно вскрикнула и выронила простыню – прямо перед ней стоял тот самый широкоплечий горец, которого она только что видела в больничной палате.
– Что вам нужно? – резко спросила Микаэла, не ощущая никакого желания быть вежливой.
Удивленный нелюбезным приемом, горец молча наклонился, чтобы поднять простыню, однако Микаэла его опередила. Стряхнув с простыни прилипший сор, она быстро сложила ее в корзину и окинула незнакомца сердитым взглядом:
– Что вам здесь надо? Уходите, вы мне мешаете!
Его лицо осветила легкая, чуть скошенная вбок улыбка, в которой было что-то удивительно искреннее и располагающее.
– Я хочу с вами поговорить, – ответил он глубоким грудным голосом, в котором звучали властные нотки. – Вы ведь целительница, не так ли?
– С чего вы взяли? – удивилась она. – Нет, я не целительница, не травница и не знахарка. Я – дипломированный врач с университетским образованием. Но у меня нет разрешения на врачебную практику в Шотландии, так что вам следует обратиться к кому-нибудь другому.
– Я уже кое-что слышал об этом в палате, – снова улыбнулся горец.
– У меня диплом очень известного итальянского университета! – с вызовом заявила Микаэла.
Он оглядел ее ясными серыми глазами с серебристым отливом, которые напоминали облачка, легкой вереницей бежавшие по небу у него над головой. Ветер разметал его длинную, давно не стриженную каштановую гриву, и несколько прядей прилипли к небритым щекам. От всей его могучей фигуры исходило ощущение силы и решимости.
– Вы, должно быть, действительно прекрасный врач, – негромко сказал он, твердо глядя на Микаэлу. – Я прошу вас поехать со мной в мой замок.
– Да скажите же наконец, кто вы такой! – не выдержала она. – Вас послал за мной Гэвин?
– Нет, Гэвин тут ни при чем. А зовут меня Дайрмид Кемпбелл из Даншена.
Микаэла прищурилась, что-то припоминая, и чуть не ахнула: ну конечно же, они уже встречались – на поле боя неподалеку от Кинглэсси! Ей было тринадцать, когда она увидела молодого горца Дайрмида Кемпбелла, который пытался зашить ужасную рану на ноге своего соратника. Микаэлу тогда поразило и восхитило искусство молодого врача, безграничное участие, с которым он относился к раненым. А ее имя – Микейла – он произносил на гэльский лад так нежно, как до тех пор не удавалось никому.