Корабли Санди

Мухина-Петринская Валентина Михайловна

– Папа!

– Мне пришлось согласиться взять в дом - это в двухкомнатную то квартиру!
– дочь Стасика. Почему я должен воспитывать его детей? Только мы с ними и возились! А как Виктория относится к моей матери? Она свою малограмотную мачеху больше уважает, чем мою мать. Хотя мама - кандидат наук! Для нее эта Катерина Давыдовна больший авторитет, чем муж. Я никогда не был для нее авторитетом - ни в чем!

Знаешь, что она сказала, когда я пришел ликующий домой и сообщил, что назначен главным инженером морзавода? Она - удивительное дело!- заметно погрустнела и сказала: "Как

скоро ты этого добился!" Я совсем этого не добивался, но, когда получаешь повышение на работе, почему не порадоваться этому? Любая жена на ее месте гордилась бы мужем, а она огорчилась, видите ли. Никогда не видел такой нечестолюбивой женщины! Это у Рыбаковых в крови. Ее отец выше мастера не поднялся.

– Он секретарь партийного комитета завода. По-моему, это почетно.

– Конечно. Я ничего не говорю против него. Славный старик!
– Отец посмотрел на часы и поднялся.- Пойду на завод...

– Сегодня ведь выходной?

– Работа помогает мне забыться. Мне очень тяжело, Александр! Сынок! Мне же хватает семьи. Моей семьи!

– Папа! Неужели вы не можете договориться?

– Не знаю, не знаю. Мы уже пробовали договариваться... А потом я увижу этот неодобряющий, критический взгляд, и мною овладевает холодное бешенство. Я никогда не оскорбил свою жену ни одним словом. Я сдерживался...

– Может, лучше, если бы ты не сдерживался, папа? Хорошенько бы поссорились, разбили пару тарелок,- а потом помирились!

– Разбили... тарелки? Какой вздор! Хм! Бить тарелки!
– Отец пожал плечами.

Я проводил его до завода.

Когда я потом передал маме этот разговор, сна сначала загрустила, потом рассмеялась:

– Ты умница, сын! Я рада, что говорила с тобой, как со взрослым. Ты все понял. О, лучше бы он бил тарелки, даже стукнул меня разок, но только не это ледяное молчание.

Потом мама глубоко задумалась. Я не мешал ей. Я смотрел на бригантину с алыми парусами (они уже порядком выцвели, надо сделать новые паруса) и вспоминал Ермака еще маленьким. Как он пришел к нам впервые - мы еще жили тогда у бабушки - и недоверчиво сказал: "Алых парусов не бывает".

Надо его спросить, думает ли он так сейчас?

"СЧАСТЛИВОГО ПЛАВАНИЯ!"

Старинные романы, до которых я, признаться, большой охотник, кончались обычно свадьбой героев. Предполагалось, что дальше уже все ясно и определенно: корабль героя благополучно прибыл в тихую гавань. У наших поколений - и отцов , и детей - женитьба есть начало короткого или длинного, на всю жизнь, путешествия, бурного или тихого, как сложится, но только не мирная гавань.

Ты счастлив, ты в упоении, но почему так тревожно и смутно на сердце? Что-то ждет впереди?

Ата согласилась быть моей женой. Это было неожиданностью для меня. Почему-то я был уверен, что она мне откажет... Еще высмеет, как мальчишку. Объяснился, словно бросился в холодную воду. Но она согласилась.

Мы в ту ночь ходили по улицам нашего города до рассвета. Я должен был рассказывать ей о далеких городах Африки, океанских волнах, пассатах, об исследовательской работе на "Дельфине", о бурях, штормах, о китах и акулах.

–

А белого кита ты не видел?
– спросила Ата.

– Белого не видел.

– Что такое романтика?
– спросила Ата.- Почему она так влечет? Почему влечет недоступное?

Я процитировал ей слова Нансена. Они записаны у меня в дневнике, и я помнил их наизусть:

– "Романтика... Она вдохновляет людей к познанию, ведет их вперед. Романтика рождает в людях дух отваги и извечное стремление преодолевать трудности на непроторенных путях исканий. Романтика придает человеку силы для путешествия по ту сторону обыденности. Это могучая пружина в человеческой душе, толкающая на великие свершения..."

– Как хорошо сказано!
– прерывисто вздохнула Ата.- А знаешь, Санди, и ты и твоя мама всегда стояли по ту сторону обыденности. Вот почему меня так влекло к вам. Если я что ненавижу, так это обыденность.. Твоя мама умеет делать из будней праздник. Ты весь в нее. Только ей всю жизнь ме-1няли делать праздник. Знаешь, какую жену нужно было твоему отцу? Чеховскую Душечку! Ты не такой!

– А ты знаешь, какую жену нужно мне?
– бросился я словно с обрыва.

Я крепко схватил ее за плечи и, зажмурившись, стал осыпать поцелуями щеки, лоб, нос, что попадется. Инстинктивно нашел ее крепко сжатые губы.

Долго мы ходили вдоль моря и целовались в каждом пустынном месте.

Потом я вспомнил о матери и предложил Ате тут же пойти и сказать ей обо всем. Ата согласилась. Мама была в ту ночь на дежурстве, и мы отправились прямо в клинику, предварительно позвонив ей. Мама вышла к нам в вестибюль, где на диване спала дежурная санитарка. Было около трех часов ночи. Мама была в белом халате и косынке. Лицо казалось утомленным, но глаза сияли. У мамы очень лучистые глаза. Товарищи всегда это замечали: "Санди, какие у твоей мамы красивые глаза!" Наверное, это потому, что у нее отличное зрение и глаза никогда не болели.

– Санди, скажи сам!
– вдруг испугалась чего-то Ата.

К ней так не подходила робость... Но она именно заробела. Мама, улыбаясь, смотрела на нас. Я обнял маму и горячо поцёловал, сбив белую косынку.

– Мама! Ата сейчас согласилась быть моей женой.

Я смотрел то на маму, то на Ату. Ата стояла пунцовая от смущения, не решаясь поднять глаза.

– Ну что ж, я ведь ждала этого,- сказала мама, как мне показалось, грустно, но сна просто устала.- Я рада, Ата, что ты полюбила моего сына!

Мы помолчали, испытывая почему-то неловкость.

– Пойдемте в сад,- предложила мама.- Я могу побыть с вами четверть часика.

Мы вышли в сад под знакомые созвездия. Ночь была безлунная, зато звезды сверкали очень ярко. В темноте шумели тополя. Пахло морем, травами и какими-то лекарствами, наверное из больницы.

– Тетя Вика, вы правда ничего не имеете против?
– е той же так непохожей на нее робостью спросила Ата.

– Нет, Ата, я ничего не имею против. Я очень хочу, чтобы Санди был счастлив. И тебе хочу счастья! Вы очень разные... Никогда не требуйте друг от друга больше, чем другой может дать. Старайтесь дать другому радость.