Корабли Санди
Шрифт:
– Я вас очень прошу...- начал он, чуть отвернувшись,- будьте, пожалуйста, с моей женой добры. Она болезненно тоскует по родине... Она русская. Понимаете, ностальгия... и будет вам рада до слез.- Мистер Слегл дотронулся до моей руки.- Мери - дочь белоэмигранта. Она очень много перестрадала... Чудо, что она осталась жива. Я ее встретил в Южной Африке, когда она была близка к гибели. Я спас ей жизнь. Так вы зайдете к нам? Вы обещали!
Я молча последовал за ним. Они жили в просторном каменном доме с черепичной, как у магистра, крышей. Дом был стар, в расселины набилась земля, росла трава и мох. Возле дома был небольшой огород, окруженный
– Мери!
– позвал он, слегка запыхавшись.- Мария Ипполитовна, у нас гость! С советского корабля!
В дверях стояла худощавая, высокая, на полголовы вышла доктора, смуглая красивая женщина. Потом я никак не мог припомнить, как она одета, какая у нее прическа. И черт лица не помню. Запомнились только ее глаза на смуглом, без морщин лице - большие, серые, какие-то пустые и холодные, большой рот, сжатый горько. Она была несколько похожа на французскую артистку Симону Снньоре, но как-то помельче. А русского в ней уже ничего не осталось.
Мария Ипполитовна молча смотрела на меня, тяжело дыша, лицо ее словно оттаивало.
– Неужели с советского корабля?!
– воскликнула она по-русски. Она стремительно подошла ко мне и протянула обе руки.
– Как же называется судно? Неужели действительно советское? Как вы сюда попали? Наверно, от бури отстаиваетесь? Как вы молоды! Садитесь же! Расскажите, как у нас там? Бы из какого города?
– Мери! Сначала мы пообедаем, не правда ли?
– добродушно заметил доктор на английском языке.
– Да, да! Конечно же! Обед уже готов. Христиана!
Вошла пожилая черноглазая женщина, в очень чистом, безукоризненно отглаженном платье с белоснежным воротничком и манжетами, и стала накрывать на стол, с интересом поглядывая на меня. Христиана мне понравилась.
На обед подали черепаховый суп, жареного кролика, пудинг и черный кофе баз сахара и без молока. Говорили по-английски, но Мария Ипполитовна вставляла русские слова, иногда совсем переходя на русский язык. Мистер Слегл учил русский язык и уже хорошо понимал его, но говорил плохо произношение не давалось - и сам смеялся над собой.
Я думал, что Мария Ипполитовна засыплет меня вопросами, но она уже впала в обычное, должно быть, угрюмое молчание. Я рассказывал о жизни на "Дельфине". Может, потому, что доктор Слегл очень интересовался научными наблюдениями на борту "Дельфина". Разговор велся далеко не оживленно.
Мистер Слегл стал рассказывать про Христиану. Ей было за шестьдесят лет (никогда бы не дал даже сорока!). Ее отец, моряк, потерпел крушение возле острова Морлоу да так и остался здесь навсегда. Женился. Христиана нигде никогда не была и о жизни внешнего мира знает только из газет, радио и кино. Окончила здешнюю школу, вышла замуж за такого же колониста, всю жизнь билась на своем клочке земли. Теперь овдовела и пошла в услужение к доктору. Вечером она ходит к себе домой по соседству. У нее было два сына-рыбака, но оба погибли в море. Христиана помогала внучатам...
Неожиданно миссис Слегл поднялась, хотела что-то сказать, но вдруг схватилась за горло, за грудь... Как мне был знаком этот жест! Так у моего отца всегда начинался приступ стенокардии.
Мистер Слегл и Христиана бросились к больной и увели ее в спальню.
Запахло
Долго-долго я стоял перед окном, думая о разном. Вдруг я испугался, не уедут ли наши без меня. Я прошелся по комнате... Мистер Слегл вышел из спальни. По его лицу я понял, что все в порядке.
– Мне пора идти,- сказал я и осведомился о здоровье миссис Слегл.
– Приступ стенокардии,- пояснил он,- но ей уже лучше. У нее быстро проходит. Она просила передать вам, что ей хотелось бы еще поговорить с вами. Вы сию минуту уходите? Не могли бы вы остаться у нас ночевать? Судно ведь будет чиниться несколько дней...
Я обещал. Случилось так, что мы все провели эту ночь на острове. Сильное волнение не позволило нам добраться до корабля. Колонисты помогли оттащить катер подальше. Все мы вымокли и устали. Потом мы по радио снеслись с капитаном и, узнав, что "Дельфин" задержится на острове дня четыре, спокойно разошлись ночевать к колонистам.
Я пошел к мистеру Слеглу. Жене его уже было лучше, она с нетерпением ждала меня...
– Расскажите мне о России...- отрывисто сказала она. Супруги сели рядом, не сводя с меня глаз.
Я рассказывал долго. Как эта женщина слушала! Я не выдержал:
– Разве можно любить родину, если ее никогда не видел?!
– Стало быть, можно,- задумчиво ответила Мария Ипполитовна.- Я родилась в Константинополе, но была еще грудным ребенком, когда родители переехали в Грецию, потом во Францию. Они были русские... Из Орла. Отец - офицер. Мать из семьи обедневших помещиков. Зачем они эмигрировали? Они и сами толком никогда этого не понимали. Испугались революции. Носило их ветром по всему свету. Тосковали они по России ужасно. На этом я и выросла. С молоком матери всосала эту тоску по русскому. Бывали лучшие дни, бывали худшие... Нигде мы не пустили корней. К нам всегда приходили русские... такие же горемыки. Перекати-поле. Вспоминали Россию... Находили общих знакомых. Помню, мать часто вспоминала какую-то детскую поэмку "Шарики-сударики", Она кончалась так:
И разнес их ветер
По чужим краям...
Если кто их встретит,
Пусть расскажет нам...
Умерли мои родители в один год. Вы не представляете, что мне пришлось пережить... Пока я не встретила мистера Слегла...
Долго мы все трое молчали, невольно прислушиваясь к грохоту и реву океана. Такие толстые стены из дикого камня, но океан проходил сквозь них, сотрясая и стены и вещи: с потолка сыпалась какая-то труха. К ночи опять расходились чудовищные волны. Они с такой страшной силой били об остров, что обрушивали целые скалы. Утром их обломки я нашел на мокром просоленном берегу и много мертвых птиц.