Корабли Санди

Мухина-Петринская Валентина Михайловна

Только в пятом классе Санди сделал удивительное открытие: оказывается, уроки могут быть интересными, а учителей можно любить!

Класс был разболтанный, ребята озоровали. Один Ермак не баловался. Не то что он был уж таким тихоней, просто у него не было потребности пускать бумажных галок или мычать с закрытым ртом, чтобы немножко позлить добрую Людмилу Владимировну, которую все очень любили. Татьяну Макаровну Вьюгину не любили, но не посмели бы пускать на ее уроке галок.

По-настоящему Санди полюбил школу с шестого класса. Главной приманкой был Ермак, но и учителей он любил, кроме Марии Федоровны,

которую все недолюбливали - и ученики, и учителя. Через Лялю Рождественскую, изрядную "болтуху", ребята были хорошо осведомлены о делах учительских. Знал бы Петр Константинович, что его конфиденциальные беседы с коллегами за чашкой чая или бутылкой виноградного потом комментировались сначала в седьмом "Б", потом и в остальных классах, конечно, под строгим секретом.

Санди стоял посреди учительской, призванный к ответу за дикий, недисциплинированный поступок, и - странно - все учителя, кроме двух-трех, со скрытым одобрением смотрели на него. Наверно, им тоже было жалко лягушку!

Математик Виктор Николаевич, высокий, энергичный, добродушный, но вспыльчивый, стоял у открытой форточки, курил и хмурился. Время от времени он грустно и одобрительно поглядывал на Санди и возмущенно на Марию Федоровну. Добрая Людмила Владимировна, близорукая, седая, только вздыхала. Санди стало немного легче.

– Подойди ко мне, Дружников!
– сказал директор.

Петр Константинович Рождественский был директором этой школы сорок лет. Сейчас ему было под семьдесят, но выглядел он молодо: сухощавый, стройный, волосы густые, зубы все целы, лицо почти без морщин. Он с юности увлекался альпинизмом и теперь еще ежегодно летом отправлялся с учениками на Кавказ, хотя уже лично не штурмовал высокие вершины. И все же годы сказывались. Он преподавал географию, и на уроках его стало что-то очень шумно. Учителя тоже не слишком слушались его.

Санди вдруг подумал, что в эту самую школу ходил его отец и отец Ермака и Петр Константинович учил их. Тогда он был строг и на уроках его сидели тихо. А до революции эта школа называлась "реальное училище", и в ней тогда учились дедушка Санди, Николай Иванович, и сам Петр Константинович, тогда просто Петька Рождественский. Трудно было представить его маленьким.

– Расскажи, Санди, что произошло,- тихо сказал директор.

– Распустились донельзя!
– раздраженно бросила Мария Федоровна.

– Я попрошу вас не перебивать, - спокойно приказал директор и снова обратился к Санди: - Что произошло?

Санди густо покраснел: все на него смотрели, весь педколлектив.

– Лягушка...
– сказал Санди с усилием.
– Она же еще жила. Мучилась. Я решил ее умертвить... сразу.

Санди взглянул на приоткрывшуюся дверь - там его слушали одноклассники. Это придало ему храбрости.

– Мы и так верим, раз написано в учебнике. Мы просим, весь класс, спросите ребят: не надо больше таких опытов.

Петр Константинович покачал головой.

– Почему ты не пришел ко мне и не сказал, что не можешь смотреть... Надо соблюдать дисциплину. Кто же так поступает?

– Я думал о лягушке. Она бы мучилась до сих пор.

– Подвергать такому зрелищу детей! Безобразие!
– пробормотал математик и сморщился.

– Разрешите мне, Петр Константинович, -

решительно вмешалась Вьюгина. Дружников мой бывший ученик. Четыре года!.. Знаешь ли ты, Дружников, что в научных институтах физиологии медицины производят опыты над кроликами, собаками, морскими свинками ради науки, ради человека! Во имя высоких целей! Павлов даже поставил памятник за это собаке. А его ученики изучали на собаке боль. Болевые ощущения. Понимаешь?

– Мы же не научные работники, только ученики...
– дрожащим голосом возразил Санди.

– Все понятно!
– прервал его директор.
– Мы обсудим эту историю на педсовете. А теперь попроси у Марии Федоровны извинения. Что же ты молчишь?

Санди размышлял: просить или не просить? Он не чувствовал себя виноватым. Но, наверное, лучше попросить. Может, на этом все и кончится.

Санди повернулся к преподавательнице биологии, смотрящей на него злыми глазами.

– Мария Федоровна, я прошу извинения!
– сказал он вежливо и холодно.

Мария Федоровна от возмущения даже вскочила со стула.

– Дружников ничего не понял и ни в чем не раскаялся!- вскрикнула она пронзительно.

– Дружников!
– опять вмешалась Вьюгина.
– Скажи: "Я поступил нехорошо и никогда больше этого не сделаю".

Математик сделал резкое движение и, захлопнув форточку, уставился на директора. Однако сам ничего не сказал.

Подошел и сел на диван, ожидая, что скажет ученик Дружников.

– Для Марии Федоровны я, конечно, сделал плохо, но для лягушки хорошо, - философски признал Санди.

Молоденькая преподавательница . английского языка неожиданно для самой себя хихикнула. Санди покраснел.

– Мама мне сказала, еще когда я был маленький, что, если я позволю, чтоб при мне мучили животное, она не будет меня уважать. Как же быть?

– Ладно, Санди, иди...- утомленно сказал директор.- Вы еще малы для таких опытов.

В коридоре Санди окружили разволновавшиеся ребята.

– Это ты из-за меня сделал...
– виновато сказал Ермак.

– Почему это из-за тебя? Для нас всех!
– возразила староста.
– Молодец, Санди! Я еще поговорю с папой дома.
– Судя по Лялькиному тону, разговор этот не сулил директору ничего хорошего.

Больше Мария Федоровна не приносила на урок разрезанных лягушек.

Лялька Рождественская рассказала по секрету, что Мария Федоровна ходила в гороно жаловаться на директора, что гороно встало на ее сторону, но Петр Константинович не послушал гороно. Он был старый, заслуженный учитель и мог себе это позволить. Все же ему пришлось бороться, и он даже писал письмо в "Литературную газету", которое было напечатано. На этом пока все кончилось.

Санди торжествовал. Это была первая его битва, первая победа. Он даже подумал, что каждая борьба кончается победой, если, конечно, это борьба за справедливость, по правому делу. Ребята и девчонки смотрели на него как на героя, и главное - Ермак. Завоевание друга подвинулось вперед. Потому что все, чего бы Санди ни делал за эти годы, в конечном счете делалось для Ермака. Санди и сам не знал, почему он так любил своего друга. Он радовался вместе с ним и огорчался вместе с ним. Если было больно Ермаку, было больно и Санди.