Корабли Санди
Шрифт:
– Пет.
Стали звонить в "скорую", но Дружникову медицинская помощь не оказывалась. Нет, ничего похожего.
Все трое сели у стола и посмотрели друг на друга.
– Наверное, комиссия списала его на землю, и теперь он ходит один по городу,- устало сказала Вика.
– Но ведь он же знает, что ты будешь тревожиться.
– Сейчас ему не до меня,- тихо пояснила Вика.
– Но, кажется, естественно со своим горем сначала прийти к жене?
– Андрей не делится со мной ни горем, ни радостью. Когда-нибудь потом скажет при случае.-
Она казалась задумчивой и грустной. И удивительно юной. Как будто она не была матерью Санди, а девочкой из десятого класса. На ней было светлое платье с рукавами по локоть. Руки она положила на стол. И Санди невольно заметил, какие хрупкие и тонкие у нее руки. Эти руки поднимали, больных, водили недавно ослепших, не привыкших двигаться в темноте. Эти руки носили Санди, пока он не вырос. Эти слабые плечи готовы были всегда принять тяжелый груз чужого горя. Впрочем, для Виктории не существовало слова "чужой".
– Видите ли, он уж такой... Наверно, не может быть иным?
– продолжала Виктория Александровна.- А вы... простите, отец, вы делились с семьей своими чувствами и мыслями?
Профессор смутился:
– Я? Нет. Пожалуй, нет... Но это совсем другое.
– Отчего же другое?
Николай Иванович посмотрел на Санди, но как-то рассеянно.
– Сначала... в первые годы брака я рассказывал жене обо всем. Но она никогда не понимала меня. На все, что я ей говорил, была реакция как раз обратная той, которую бы я хотел вызвать. Когда я был возмущен, огорчен или унижен, она только пожимала плечами: "А как же иначе? Ничего здесь нет унизительного для ученого". Когда я жаждал сочувствия, она радовалась. Если я радовался, она беспокоилась и огорчалась. Разговоры по душам кончались ссорой. А потом отчуждение и взаимная неприязнь. Когда я стал академиком, гм, да... она прекратила всякие споры. Берегла мой покой. Но я по глазам ее видел, что она думает, и все равно раздражался. И я стал молчать. Собственно, мы молчали годами. Да.
– И в этом молчании Андрюша вырос,- просто, без укора заметила Виктория Александровна.
– Вы думаете поэтому? Он родился таким. Мальчиком был угрюм, флегматичен, замкнут. Я поражаюсь, как он выбрал профессию летчика. Это меня очень, помню, изумило.
– На работе он не флегматичен,- возразила Виктория.- И когда он влюбился в меня, тоже не был флегматичен. Ведь он буквально завоевал меня. Заставил себя полюбить. Сначала он мне даже не понравился. Подружки говорили о нем: "Бурбон какой-то!" Потом я увидела в нем настоящее, запрятанное очень глубоко. Сначала он раскрылся насколько мог. Но потом... к концу первого года супружества, он стал снова таким, каким был в детстве. Как вы говорите, замкнутым и угрюмым.
– Вам, наверно, очень тяжело с моим сыном?
– горько сказал Николай Иванович.
Они обращались друг к другу то на "вы", то на "ты". А Виктория называла его то отец, то Николай Иванович, как когда. Виктория ничего не ответила на его вопрос и стала поить его чаем.
Скоро Санди лег спать, у него глаза слипались,
Но потом он проснулся неизвестно через сколько времени и в полудреме стал слушать разговор мамы и дедушки.
– Он все время дуется, словно я в чем-то перед ним виновата,- тихо говорила мать.- Я с детства не переношу, когда на меня сердятся... На меня нападает тоска. Я спрашиваю: "Андрей, ты на меня сердишься?" Он удивляется: "За что?" Действительно, за что... Я никогда никому об этом не рассказывала. Не вынесла бы, чтобы о моем муже сказали с осуждением. Даже дома не говорила. Отец горяч, мачеха тоже. И они слишком любят меня.
– Вы думаете, я не люблю маленькую Вику?
– грустно спросил дедушка
– Спасибо. Вы всегда относились ко мне очень хорошо. Но все же Андрей ваш сын. Я хотела посоветоваться. Меня беспокоит...
– Что вас тревожит, Вика?
– Неделю или полторы он ясен, ласков, добр ко мне и к Санди... Потом настроение его портится. Он делается зол, угрюм, раздражителен, замкнут. Из него слова не вытянешь. Это длится три, четыре или пять недель. Потом снова просвет - мы счастливы,- и опять недели мрачности. Вот так длится пятнадцать лет. Иногда мне приходит в голову... Может, это болезнь?
– Не думаю, Вика.
– Но почему? Я спрашивала его не раз: "Может, ты разлюбил меня? Тогда давай разойдемся". Когда он в хорошем настроении, то утеряет, что любит меня больше жизни. Когда в плохом, то просто звереет от этих вопросов: "Это ты меня не любишь! Потому и хочешь развода". И вот... если его демобилизуют... Это будет крушением всей его жизни. Я боюсь. Где он сейчас? Уже два часа ночи. Где-то бродит по ночному городу и переживает. Сам. Один.
Профессор подавленно молчал.
– Вам пора отдыхать, - сказала Виктория Александровна.- Я вызову такси, отец.
Санди уснул, не дождавшись ухода дедушки. Слышал он этот разговор спросонок, но потом он вспомнился ему явственно.
Андрей Николаевич пришел на рассвете и сразу лег спать. Утром, уходя в школу, Санди узнал, что отца списали на землю.
Глава шестая
"ЕРМАК ЗАЩИЩАЕТСЯ САМ!"
Опять Ермака не было в школе, и Санди решил навестить его, пусть даже вызвав неудовольствие. Санди запомнил из рассказа бабушки: улица Пушечная, дом номер один.
Наскоро пообедав у бабушки (дома был только отец, страшно раздраженный и злой, мама - на дежурстве в больнице), Санди, никому не говоря, отправился на Пушечную.
Дом он нашел скоро - старый, облупленный. Улица обрывалась внезапно, будто ее переломили пополам, как хлебный батон. За обрывом сверкало на солнце лилово-зеленое море - нее в солнечных зайчиках. Сквозь булыжную мостовую - наверное, еще в прошлом веке мостили - всюду пробивалась трава. Несмотря на декабрь, иные деревья не сбросили листья, другие уже приготовились к зиме. Но она никак не наступала. Миндаль стоял в недоумении: может, уже пора цвести?