Кор-Унтару

Левская Яна

Нет! Не может быть поздно! Не должно быть.

Лайлин, не заметив собственного движения, сделала шаг вперёд и всмотрелась с удвоенным вниманием. Громыхали колеса экипажа. Неслись яркими росчерками во тьме ликады похитителей и их коней. Пальцы сгребли ткань шали, сжимая кисть в кулак; Лин ощутила, как теплый шар в груди двинулся вверх, достиг плеч, а от них вытянулся двумя горячими струйками к вискам. Степь начала наливаться светом. Множество разнообразных по цвету и форме ликад парили над землёй, копошились в траве. Всё новые мерцающие сгустки продолжали проявляться перед глазами Лин. В наступившем хаосе трудно было не то чтобы разглядеть нечто определённое, но даже просто смотреть. Сияние ослепляло. Жар охватил всю голову, и к своему ужасу Лайлин поняла, что не может прекратить происходящее.

Вдова

следовала за гальтом и компанией от самого города, держась на расстоянии. Она ещё не отошла от потрясения, которое испытала, встретив су-волда в "Синем Винограде". Она считала их всех погибшими. Кто мог выжить в том аду, который устроили гальты на Поющих равнинах! Никто... Хотя она выжила. Она - та, для кого и была заведена вся свистопляска. Шеа криво улыбнулась, и её улыбка имела мало общего с весельем. Ирония судьбы. Для чего состоялась эта встреча мнимых покойников полвека спустя? Неужели долгие сорок семь лет оказались всего лишь затянувшимся антрактом, и теперь настало время второго акта пьесы? Шеа считала, что тот период её жизни завершился и канул в лету. Безвозвратно. Она отказалась от прежних замыслов, перечеркнула цели, вырвала страницы памяти и запечатала двери в те уголки своих души и сердца, войти куда означало бы вернуться к тому, с чего всё началось. И вот... "Гальты", - короткое слово проникло усталостью в самую её душу, а оттуда навстречу толкнулся импульс злобы и ненависти, - "Снова!".

Первым побуждением после знаменательной встречи в трактире было бежать. Бежать и прятаться. И Шеа побежала. В ту же ночь она покинула "Синий Виноград", на следующий день продала телегу и вещи на другом конце города, оставив лишь самое необходимое, и на рассвете третьего дня с верным коньком в поводу миновала западные ворота. Оттуда она направилась, куда глаза глядят - лишь бы подальше от Юрра. Она вспомнила давно минувшие годы, когда, пребывая в жестокой лихорадке паранойи, неслась вперёд, нигде не задерживаясь, постоянно оглядываясь за спину, ожидая каждую минуту окрика и удара. Лишённая сил, полубезумная от тяжести перенесённых потерь, одна в чужих и чуждых землях. Сколько понадобилось лет, чтобы избавиться от сводящего с ума, тянущего жилы из тела страха, чтобы поставить точку и сказать себе: "Остановись. Ты вырвалась". Чтобы начать жить... Нет - доживать. Пусть даже и так, но смерть, смерть представлялась Шеа настолько немыслимой, настолько невозможной! Несмотря ни на что, она хотела жить, она обязана была жить... Хоть много раз задавалась вопросом: "Для чего?" - и сама же не могла на него ответить, Шеа чувствовала: есть что-то, ради чего она до сих пор остаётся здесь. Что-то есть.

И вот она снова пустилась в бега, столкнувшись лицом к лицу со своим худшим кошмаром. Вдова шла ночи напролёт без остановок, опасаясь ступать за Внешнюю Ткань, чтобы не оставлять за собой след, который ни с чем не спутаешь. Днём она выбирала укрытия и забывалась тревожными снами. Каждую минуту она ждала, что будет настигнута, ведь гальты, несомненно, бросились в погоню. Но... Минуло более десяти дней, между ней и Юрром лежало около восьми сот ласандов, а Шеа так и не заметила никаких намёков на преследование. В конце концов, она остановилась и задумалась. Единственная причина, которая могла бы объяснить бездействие гальтов, это их неуверенность в собственных силах. "Они боятся, что не справятся со мной", - эта мысль привела Шеа в состояние заторможенного недоумения и попахивавшего сумасшествием триумфа. А дальше, как только отступил страх, проснулся голод. Существо внутри неё, облизываясь и утробно рыча, требовало завершения неповторимой трапезы; воспоминания о трепете силы, её вкусе, замешанном на крови, не оставляли Шеа ни на минуту. Она привыкла собирать жалкие крохи, истребляя мелкую лесную живность и птиц, являющихся носителями. Волк, которого потом продала Микалю, был настоящим пиром - такие подарки судьба преподносила очень редко. До встречи с сыном трактирщика Шеа словно пила вино из напёрстков - жажда не отступала, не приходило удовлетворение и хмельное блаженство, лишь по языку разливалось, обжигая, дразнящее кислое послевкусие. В ту ночь она, напротив, оказалась у купели, наполненной сладким и терпким вином до краёв. Тогда всего после двух глотков наступило кружащее голову опьянение, которое не миновало до сих пор. Голод, терзавший Вдову,

был невыносим, неутолим. Он плавил и выстуживал тело, застилал сознание багровой пеленой, он принимал решения, он вёл за собою. Шеа вернулась в Юрр и принялась следить за обитателями "Синего Винограда", особенно за некоторыми из них. Через неделю после её возвращения, Халахам и компания покинули город. Вдова двинулась следом. К тому времени она знала, что гальт здесь один, если не считать его су-волда, и что кроме Эрикира был ещё человек, сочащийся отобранной некогда у той, кого называли Кор-Унтару, силой - дочь кузнеца Лайлин. Еле сдерживая звериное бешенство и корчи первобытного голода, она шла за обозом на безопасном расстоянии, вбирая каждой порой своего существа эманации силы, текущей из этих двоих, и никак не решаясь напасть.

На второй день преследования, поздним утром Вдова ощутила третий источник лады. От потрясений, приятных и не очень, у неё уже начинала кружиться голова. В отличие от первых двух, рядом с этим не было гальтов - только какие-то отморозки с пустыми лицами, увешанные оружием из серии "набор начинающего душегуба". Моментально взвесив все "за" и не обнаружив ни одного "против", Шеа предусмотрительно обошла отряд Халахама стороной и ринулась к новой цели.

* * *

Эрикира вторую неделю мучил один и тот же кошмар. Он бредёт во тьме по каменному плато под сумеречным небом без облаков и звёзд, а внутренности его рвёт в клочья голод. Кровь в жилах превращается в обжигающий холодом кисель, и кажется, что вместе с её током под кожей ползет какое-то вызывающее дрожь существо. Он падает на камни и начинает загребать в горсти мелкий свинцовый щебень и пыль, набивая ими рот, в приступе жестоких видений воображая перед собой самые вкуснейшие лакомства на земле. В ответ бездна внутри него взрывается невыносимой болью, и когти принимаются кромсать тело с новой силой. Задирая рубашку, Эрикир в ужасе смотрит на три длинные сквозные раны, из которых вытекает красная река, заливая низ живота. Но страшнее всего видеть, как, раздвигая взрезанную плоть, наружу выползают ленты черноты, свиваясь в немыслимые узоры...

На этом месте сон всегда обрывался. Так случилось и на этот раз. Эри открыл глаза. Над ним темнел низкий, подбитый грубой тканью потолок - крыша повозки. Подстилка, служившая кроватью, была влажной от пота. Повернув голову, он встретился взглядом с Халахамом, лежавшим у противоположной стены.

– Ничего не хочешь мне рассказать?

Юноша отвёл глаза, выравнивая сбитое дыхание, и задумался: хочет ли?

– Плохой сон. Нечего рассказывать.

Халахам продолжал смотреть, но Эрикир уже отвернулся и закрыл глаза. Мужчина сверлил взглядом худую спину с выпирающими лопатками ещё какое-то время, а потом, сморгнув, прислушался к чему-то и, резко поднявшись, покинул повозку.

Спрыгнув на мокрую от начавшей уже оседать росы траву, он проводил глазами свернувшую в сторону рощи чёрную карету и подбежал к скорчившейся на земле в тени второго фургона Лайлин. Девушка сжимала голову руками и тихо поскуливала, зажмурив глаза. Халахам опустился рядом на колени и положил свои руки поверх её. Лин заплакала. Тело её обмякло, руки бессильно соскользнули вниз. Халахам приобнял её, усаживая, коснулся пальцами горячего лба и начертил невидимый знак.

– Посмотри на меня.

– Нет, - она затрясла головой.
– Боюсь.

– Просто посмотри.

Лин затихла и открыла глаза.

Халахам невольно вздрогнул и отстранился, потрясённо глядя на расширенные зрачки девушки - никакой страх и никакая тьма не могли заставить измениться человеческий глаз подобным образом. Зрачок занимал почти всю прорезь глаза, сжав радужку в тонкий ободок и оставив белок видимым лишь в самых уголках. Сейчас он незаметно стягивался, принимая обычный вид.

Между бровей Халахама пролегла глубокая складка. Поджав губы, он поднялся, увлекая Лайлин за собой. Она ожидала вопросов с его стороны, но их не последовало. Мужчина казался с головой погружённым в невесёлые мысли - так оно, впрочем, и было. После минутного молчания он окинул девушку взглядом с головы до ног и поинтересовался:

– Ты знала свою мать?

– Нет, - ответила та, сбитая с толку странным вопросом.
– Она умерла при родах.

Мужчина опустил глаза.