Контора

Алейников Дмитрий

— Вам выписать прилавок и гондолу? — Леха вписал в бланк дату и свою фамилию.

Общаться с толстяком оказалось еще сложней, чем с его подругой. Так всегда с «нестандартными» людьми: длинноносыми, прокаженными, непомерно толстыми, как данный экземпляр. Смотреть им в лицо неловко — могут подумать, что ты на них пялишься, а отводишь взгляд — выходит, что тебе неприятно на них смотреть. Как ни крути, получается, что ты только и думаешь, что об их ненормальности. Будь Юрий Яковлевич килограммов на сто постройней, он не вызывал бы никакого сочувствия. Еще чего! В этой туше сидит чванливый самоуверенный гад, который считает себя белой костью. Человека, который на две головы богаче и влиятельней тебя, рассуждал Леха, можно только ненавидеть, разумеется,

если это не твой брат или папаша. А с ущербным все по-другому. Ты сидишь, видишь, в какой он беде, и невольно жалеешь его. И хотя рассудок напоминает тебе, что в кармане у этого «несчастного» полмиллиона, а то и поболее, но ты ничего не можешь с собой поделать. Минута разговора, и ты уже не в состоянии думать ни о чем, кроме изъяна собеседника и того, замечает ли он твое смущение и что думает о тебе, видя твое замешательство... Короче говоря, думать ни о чем невозможно. Хочется погладить толстяка по головке и сказать, чтобы он забирал прилавок даром. Заодно попотеет, сбросит хоть немного... Может, уроды нарочно выставляют напоказ свои недостатки, чтобы сбить с толку и облапошить «под шумок»?

— Оплачивать будете наличными или по перечислению? — задает Леха формальный вопрос, а сам изо всех сил будит в себе классовую ненависть к этому толстосуму.

— Подожди писать, Чехов. Давай сначала поторгуемся. — Юрий Яковлевич утвердился наконец на стульях.

— Как поторгуемся? — Леха растерянно улыбается.

— Ну, как торгуются! Ты — двадцать, я — десять, посередине сходимся, и тогда уж можно выписывать.

— Но... — Леха не мог понять, шутит клиент или впрямь полагает, что пришел на базар. — Я ведь не владелец оборудования. У нас есть цены по прайсу. И в соответствии с ними мы торгуем.

— Прайс прайсом, — кивнул толстяк, — а скидки?

— Скидки у нас есть, — подтвердил Леха. — Но это скидки для оптовиков и постоянных клиентов. А вы... вы ведь впервые у нас?

— Еще бы! — Юрий Яковлевич довольно ухмыляется. — Небось не забыли бы меня!

Леха начинает ерзать на стуле. Внутри его идет битва с человеколюбием.

— Так я вроде много беру. Я не оптовик?

— Вы берете не много, — тактично поправляет его Леха, — а на большую сумму. Вот если бы вы купили пять горок, то это считалось бы оптом. А так вы приобретаете по одной единице оборудования...

— Значит, нет? — оборвал его толстяк, и вид у него сделался такой, будто он сейчас огреет несговорчивого менеджера своим кулачищем.

— К сожалению, таковы правила, — развел руками Леха. — Не я их устанавливаю.

— Значит, ничего не поделаешь? — разочарованно спросил Юрий Яковлевич-жирныйскряга. Ему, похоже, просто из принципа хотелось урвать какую-нибудь скидку или льготу. Привычка, знаете, болезнь хроническая.

– Увы.

— Ну а если, — толстяк с неожиданным для его габаритов проворством подался вперед, заставив столик захрустеть, — подкинуть тебе премиальных? Это поможет найти основания для скидки?

Вот тебе раз! Тут сидишь, оцениваешь, подбираешь кандидатуры, но вдруг приходит человек и сам предлагает провернуть что-нибудь.

Леха еще минуту молчит, не столько раздумывая, сколько приходя в себя от приятной неожиданности. Потом он тоже подается вперед. При этом лбы заговорщиков почти касаются друг друга, и Леха смотрит толстяку прямо в глаза, нисколько не беспокоясь по поводу его полноты и своих комплексов.

– Есть один вариант, — начинает он издалека. — Это не то чтобы скидка, но деньги вы сэкономите. Тем более что вы платите наличными, правильно я понял?

ГЛАВА XI

Толстяк вошел в торговый зал и остановился, как обычно тяжело дыша. Он неловким движением стянул с лица очки, и зрачки его, обрамленные непередаваемого оттенка радужкой, начали мерно кататься влево-вправо под сурово сдвинутыми густыми бровями, выискивая объект для излитая кипевшего в нем гнева. Он искал Леху.

Толстяк был зол. Зол не на шутку. Это было столь очевидно,

что, если бы он хотел выказать переполнявшие его эмоции более явно, ему оставалось только развернуть над головой транспарант «Я ЗОЛ!». Ужасная одышка, не оставлявшая его ни на минуту, должно быть, в течение всей сытой жизни, напоминала теперь пыхтение паровозного котла или тяжкие вздохи кузнечных мехов. Менеджерская братия без труда смекнула, что приближаться к этому живому вулкану себе дороже, и рассредоточилась по залу возможно дальше от огорченного чем-то клиента. Занимающиеся в тот момент с клиентами приклеились к ним с удвоенным усердием, тот же, кто до сей трагической минуты не был занят, предпочел сделать вид, что уж у кого, у кого, а у него забот полон рот, а то и просто улизнуть из большого зала через зал весов и касс.

Паника, впрочем, поднялась понапрасну. Толстяк отнюдь не являлся анонсированным в Писании глашатаем конца света. Ярость его адресовалась не всем и каждому в равных долях, но лишь двум вертким паренькам, предложившим ему сэкономить немного, отовариваясь в «Конторе» под их патронажем.

Леха заметил своего «крупного» клиента первым. Смышленому парню не требовалось демонстрировать упомянутый транспарант, чтобы почуять запах жареного. Мирно пасущемуся травоядному нет нужды объяснять, зачем на полянке, где он пожевывает клевер, появился хищник и что произойдет, когда он попадется хищнику на глаза. В тот момент Леха искренне пожалел, что он не дикая антилопа, а толстяк не тигр: может, шансов избежать встречи не стало бы меньше, но, по крайней мере, Леха-антилопа имел все права попытаться удрать. И именно удрать ему хотелось сейчас больше всего. Увы, удрать было совершенно невозможно: он не дикое животное, а сотрудник крупной компании, а значит, его долг — плестись навстречу клиенту и интересоваться, что привело его в «Контору» снова и в столь скверном расположении духа. И менеджер, мысленно перекрестившись, двинулся к толстяку. Как бишь его зовут? Юрий... Яковлевич, кажется...

Юрий Яковлевич заметил спешащего к нему Леху и застыл в позе, не предвещающей ничего хорошего. Подобную позу принимает школьный учитель, ожидая, пока нашкодивший и обнаруженный на месте преступления школяр не приблизится на расстояние, удобное для того, чтобы обрушить на его голову громы и молнии.

— Слышь, шустрила, — грозно, но не слишком громко загудел толстяк, когда менеджер предстал перед ним, вполне готовый к экзекуции, — не работает ваш самовар. Горка эта плодово-ягодная.

— Не работает? — Переспросил на всякий случай Леха. Поверить в то, что не работает некая заморская техника, не трудно, но вот в то, что неисправен агрегат, стоящий почти семь тысяч зеленых, проданный при его, Лехином, участии не вполне законным способом... В это верить не хотелось.

— Ты что, оглох за последние дни?! Не ра-бо-та-ет! — Толстяк, видимо забывшись, попытался упереть руки в бока, но не смог поднять кулаки достаточно высоко, руки его соскользнули, и сам он едва не потерял равновесие. Эта неудачная попытка принять излюбленную в более стройном возрасте позу разозлила его еще больше.

— Ну-ка, тащи сюда своего хитрована дружка! — скомандовал толстяк, начиная движение в сторону бара. — Я буду там, за тем столиком.

Леха не стал тратить время, чтобы проследить, куда он указывал — такого клиента не составляло труда найти ни за столиком, ни под столиком, ни даже на Киевском вокзале, — и помчался звать Рому Мухо.

Узнав, кто и по какому поводу желает видеть его в баре, Рома тотчас проникся настроением приятеля. Пожалуй, он забеспокоился даже больше: как-никак именно его подпись значилась подо всеми документами, касавшимися этой сделки, именно ему, Роме, вручил Юрий Яковлевич пятьсот долларов комиссионных за полученную в обход условий договора скидку. Конечно, они с Лехой связаны одной веревочкой и отвечать за свою предприимчивость придется вместе, но для стороннего взгляда Рома выглядел бесспорным главарем шайки, тогда как роль Лехи не тянула выше шестерки.