Конспект

Огурцов Павел Андреевич

— А что за новые промахи?

— А то, что он поверил будто я о Новикове впервые узнал от него.

— Ты в этом уверен?

— Но не разрешил же он мне, чтобы ты познакомил меня с Новиковым.

— Да, это верно. Ну, а второй?

— Молодой красавчик да еще с завитыми волосами. Наверное, думает, что он неотразим. Производит впечатление физически очень сильного.

— А что? В определенном кругу и неотразим. Так что же он?

— Больше молчит, а когда говорит — подыгрывает старшему: «Не понимаешь, что он за фрукт? Звони». Это он направил мне свет в глаза.

— Что? Направил свет в глаза?

— А я тебе не

говорил? В архиве, прежде чем начался разговор, он повернул настольную лампу так, что свет слепил глаза. Я отвернулся, он потребовал, чтобы я принял прежнюю позу, я сказал, что в таком положении ни о чем не буду разговаривать, а он в ответ: «Не будете говорить здесь — заговорите в другом месте». И это он сказал, что еще неизвестно, кому я отдал съемку Крюкова. Но это потом. Вообще, у меня такое впечатление, что его специализация — физические методы воздействия.

— Палач, значит.

— Значит, палач.

— Хорошая компания.

— А ты какую ожидал? Но бояться их не надо. Во всяком случае нельзя показать, что ты их боишься. Они рассчитывают на твой страх, для этого — их приемы и угрозы.

— Легко сказать — не бояться.

— Понимаешь, им надо, чтобы ты, ошарашенный, смотрел на них, как кролик в рот удава — тогда они из тебя будут веревки вить. А тебе чего бояться? Отвечая на вопросы, твердо стой на определенной позиции, и — ни с места. Надо только, чтобы твои слова невозможно было опровергнуть. Я твердо держусь позиции, что Новикова я никогда не видел и ничего о нем не слышал, и опровергнуть это они не смогут. Вот похожу, похожу к тебе без толку, они и отвалятся.

— Вроде бы логично. Тогда зачем тебе еще стараться опровергнуть свою характеристику?

— А я не считаю это таким уж рискованным, хотя, конечно, сердце немножко сжимается, когда откалываешь какой-нибудь такой номер. А делать это нужно, чтобы они махнули на тебя рукой: ну что с такого толку? И не пытались бы привлечь меня еще к какому-нибудь своему делу. А то понравлюсь им — и снова будут пытаться привлечь. Это, Толя, — профилактика.

— Да-а, тебе не позавидуешь. Хорошо, что меня ввел в курс дела, надеюсь — не застанут врасплох.

— Зато заранее напереживаешься.

— А что делать?

Во втором вагоне трамвая, — прицепе, — стоял на задней площадке и смотрел как убегают вечерние улицы. Толю учил, а сам? Растерялся, струсил и подписал эту гнусную бумагу, о которой даже вспомнить страшно. Вот теперь и выкручивайся. И выкручусь! Рассказывая Толе, я и себе лучше уяснил как это сделать. Ну, гады, посмотрим кто кого! — повторил я эту, уже не раз сказанную самому себе, фразу. Не хватит ли сидеть в обороне?

Теперь-то я понимаю, что не бодрое настроение это было, а агрессивное состояние, как у загнанного зверя, защищающего свою жизнь. Такое состояние сменялось волнением без видимого повода, а на смену ему опять приходила агрессивность еще более злобного характера, и порой меня охватывало, как возле Госпрома, сильное желание как-то расправиться с этими мерзавцами, и дело с концом!.. Трудно в таком состоянии работать. Понимал — недолго и диплом завалить, но до диплома ли, когда речь идет о жизни? Ну, завалю, ну и что? Велика ли беда? Огромное большинство живет без дипломов. А выживу — что помешает защитить через год? Но и томиться без дела невмоготу, и понемногу, понемногу я втянулся в работу, прорабатывая детали и постепенно вычерчивая начисто генеральный план этого

окаянного Крюкова.

Марийка, как и другие, с утра до вечера работала над проектами, а когда усталость требовала хоть немного от них отвлечься, — проводила время с подругами. Она открыла мне их секрет: они называют свою компанию ТОВВ, что означает: тайное общество взаимного восхищения. И Марийка, и я считали: любишь — значит веришь. Мы не сомневались друг в друге и не докучали друг другу вопросами — где был, с кем была и тому подобными, и не потому, что считали нужным придерживаться такого взгляда, а потому, что действительно доверяли друг другу. Марийка, естественно, воспринимала мои посещения Мукомолова, — хотя мы и не говорили об этом, — как такую же, как у нее, потребность отвлечься от проектов, но эта моя молчаливая ложь еще больше отравляла мне жизнь.

17.

Китайская тушь имеет то достоинство, что если чертеж намочить, она не расплывается, — мы говорим: не плывет, — и можно спокойно красить его акварелью. В продаже она — не всегда, но мы эти черные палочки с выдавленными иероглифами как-то достаем и делимся друг с другом. Говорят, что это не настоящая китайская, но она не плывет, и ладно. Палочку трут в воде пока вода не потемнеет до нужного уровня. Геодезическую съемку копируем, — или наводим, если она скопирована карандашом, — серыми линиями, а поверх черными линиями наносим генеральный план. Ватман, а чаще полуватман, наклеиваем на доску мучным клеем, нанося его на края листа, а остальную его плоскость смачиваем. Высыхая, лист хорошо, — без морщин, — натягивается, но бывает, — правда, редко, — когда, высыхая, он лопается, поэтому копию съемки наклеиваем очень осторожно, и у нас не было случая, чтобы такой лист лопнул. Рассказ об этих маленьких премудростях потребовался, чтобы лучше понять дальнейшие события.

Эрик Чхеидзе вычерчивал начисто генеральный план Крюкова, и вдруг давно наклеенный лист лопнул. Такого случая не знали ни мы, ни наши преподаватели, но Эрику от этого не легче, и он громко сокрушается:

— Ай-ай-ай! Это же надо опять копировать съемку! А она бледная, на светопульте ничего не увидишь. Надо наводить съемку черной тушью. Ай-ай-ай, сколько лишней работы!

— Не надо наводить съемку, — сказал Турусов. — Можно взять ее в Гипрограде.

— Правда? Это хорошо. Бугровский, ты знаешь как ее взять?

— Поговори с деканом. Да покажи ему лопнувший лист.

Чхеидзе взял доску с лопнувшим чертежом и пошел к декану. Вернувшись, сказал:

— Очень удивлялся почему так поздно лопнул, спрашивал — не держал ли доску возле батареи. — Эрик посмотрел кругом. — Батареи близко нету, так я ему и сказал. Съемку принесут завтра или послезавтра, раньше не получится — письмо писать надо, специально человека посылать надо, мне съемку не дадут. Вам спасибо, Сергей Николаевич, за хороший совет — немножко меньше работы будет.

Завтра — послезавтра прояснится моя судьба. Принесут съемку или нет и если нет — как объяснят отказ? Несколько минут я старался что-то чертить, почувствовал — работать не смогу, и вышел покурить. Среди куривших стоял Мукомолов. Я разминал папиросу. Толя поднес спичку.

— Есть новости?

— Будут завтра — послезавтра. Это точно.

— Ну, пойдем. Уединились, и я рассказал о случившемся.

— Это ж дожить надо. Пойдем, напьемся.

— Думаю, меня сейчас ничто не проймет.