Конспект

Огурцов Павел Андреевич

— Какие сволочи!.. Это же откровенный шантаж... Ай-ай-ай!.. И что же? Принуждали к сотрудничеству?

Сказать правду я побоялся: а вдруг Толя перестанет мне доверять да еще предупредит наших друзей. Меня охватил ужас.

— Пока нет: я же не знаком с Новиковым, — сказал я, — но я боюсь их.

— Кошмар! Какой кошмар!

Скорей бы уж в Крюков! Пора кончать с этим кошмаром. Я сказал Толе, что хочу хорошо опоздать и прийти, когда все будут в сборе, чтобы избежать повторения вопросов. Толя ушел, а я впал в какое-то странное оцепенение, в котором не чувствовал ничего, кроме тупой боли, сквозь которую росло желание... Нет, даже не желание, а устремление к исполнению задуманного, даже нетерпение. Чтобы

только поскорей и чтобы ничего не помешало. Громкие голоса вывели меня из этого состояния, и я, раздевшись в гардеробе, быстро пошел в аудиторию, ставшую нашей мастерской.

Когда вошел и громко поздоровался, все замолчали и повернулись ко мне. Марийка была здесь, и вопросы, конечно, уже достались ей. Я был как в тумане и видел как в тумане, но пока шел к своему месту заметил сквозь этот несуществующий туман обращенные ко мне сочувствующие глаза и дружеские улыбки. Марийка села рядом, пристально взглянула, сказала, что я плохо выгляжу, и спросила как себя чувствую. Ответить я не успел.

— А ты, когда отнес съемку, расписку взял? — как всегда громогласно спросил Бугровский.

— Я получил ее без расписки и отдал без расписки.

— А если бы съемка не нашлась, кто бы отвечал? Ты! Ты — последний, у кого она была. И ты понес ее в Гипроград, а там скажут, что ты ее не приносил.

На Бугровского напустились:

— Глеб, перестань! Петро и так пережил, а тут еще ты.

— Съемка нашлась и нечего приставать.

— А ты вчера взял расписку?

— Зачем? Ведь съемка нашлась.

— А если еще пропадет? Курченко вскочил и направился к Бугровскому.

— Заткнись зануда! А то будешь иметь дело со мной.

— Правильно, Женя, правильно, — сказал Эрик Чхеидзе, вставая. — Я тебе помогу бить Бугровского.

— А ну, все по местам! — скомандовал Турусов. — И давайте работать. Без глупостей!

— А вы, Бугровский, считаете, — спросил Чепуренко, — что читать мораль входит в обязанности старосты?

— А я не как староста, я по-дружески.

Раздался общий смех.

— У меня нормальная температура и ничего не болит, — сказал я Марийке и не заметил, что за соседний стол сел Чепуренко. — Освобождения не получишь, а работать все равно не смогу.

— Ты очень плохо выглядишь, — сказала Марийка.

— На всех зверей похож, как говорит твоя тетушка, — отозвался Курченко.

— А как у вас с проектами? — спросил Чепуренко.

— У Горелова с проектами дело идет хорошо, — за меня ответил Солодкий. — Кинотеатр, можно считать, вычерчен, а по Крюкову все уже решено и проработано — можно гнать начисто.

— Можно и не гнать, а работать спокойно — время еще есть, — ответил Чепуренко. — Я бы отпустил его на несколько дней — пусть как следует отдохнет после пережитого. Потом успеет наверстать. Как вы, Семен Федорович, на это смотрите?

— Положительно. Езжайте, Горелов, домой и спокойно отдыхайте.

— Спасибо. Немножко посижу и поеду.

— Горелов! С деканом сам будешь объясняться, когда вернешься, — сказал Бугровский.

— Не беспокойтесь, Бугровский, — ответил Солодкий, — декану я сам объясню, если понадобится.

— Надо оформить командировку. Сказать об этом здесь сейчас нельзя: Марийка разволнуется, станет уговаривать отложить поездку, и сердобольная публика будет ее поддерживать ты нездоров, какая надобность ехать именно сейчас, вот отдохнешь, придешь в себя, тогда и поедешь... Все добрые, когда это ничего не стоит. И Солодкий может не завизировать заявление да еще снова будет толковать о том, что в Крюков вообще можно не ездить. Поехать так, без командировки? Пойдут догадки, предположения, подозрения: а почему он даже не оформил командировку? Нехорошо. Ну, а в отсутствие руководителя кто может завизировать заявление? Наверное, декан. Дождусь

ухода Солодкого и пойду к декану. Солодкий сегодня с утра, значит — скоро уйдет. Сегодня и уехать. Нет, нельзя: Марийка придет к нам, а я уехал, ничего не сказав, а потом… а потом... Нет, так нельзя! Да что ж это такое?! Сплошные препятствия, а время идет. Спокойно, спокойно! Как же быть? Значит, придется ехать завтра, ничего не поделаешь. Сегодня вечером скажу дома и Марийке: чем так сидеть, решил съездить в Крюков, развеяться, у меня уже и билет есть на завтра. Так и сделаю. Пишу заявление и прячу в карман. Чуть не забыл! Надо взять ситуационный план и свой генеральный на карандашной кальке — я еду обследовать Крюков и проверить проектные предложения. Скатываю их в трубку и заворачиваю в бумагу. Снова рядом садится Марийка.

— Ты же обещал поехать домой. По тебе видно как ты нездоров.

— Сейчас поеду. Возьму с собой вот это, — показываю на сверток. — Если не захочется идти в институт, может быть поработаю дома. — Господи, все время вру и вру... Скорей бы это уже кончилось.

Вижу, уходят Турусов и Солодкий.

— Приедешь? — спрашиваю Марийку. — Лиза звала обедать.

— Приеду. Только, наверное, к вечеру.

— Ну, я поехал, — сказал я и пошел к декану.

— Я слушаю вас, — сказал Урюпин, не отрывая глаз от бумаг.

— Я прошу завизировать заявление на поездку в Крюков.

— С этим — к своему руководителю.

— Я знаю. Но Солодкий уже ушел, а я сегодня опоздал. Проспал.

— Проспал? — Урюпин уставился на меня. — Горелов... А, вас вызывали в Гипроград. Были?

— Был.

— Зачем вас вызывали?

— Я относил съемку Крюкова. Ее не могли найти и стали сомневаться — вернули ее или нет.

— Горелов! Это же очень серьезно. — Его глаза округлились. — Вы понимаете насколько серьезно?

— Я знаю. Съемка нашлась, только искали очень долго. Ну, я и проспал. А поездку в Крюков все откладывал и так затянул...

Но Урюпин уже что-то писал на моем заявлении. Командировочное удостоверение я получил сразу, но деньги обещают завтра. А я за ними не пойду — их можно получать и после командировок. А мои уже не получит никто.

13.

В бумажнике — билет в Крюков на завтра, и время от времени я механически щупаю внутренний карман пиджака. В руке — рулончик чертежей. Дома еще не был. Стою возле школы, в которой учился. Теперь в ней какой-то техникум. Когда здесь бывал, любил смотреть на другую сторону реки — привлекала панорама над Харьковской набережной: высокий склон, плотно и пестро застроенный, с невидимыми отсюда крутыми улицами, — по ним и бродить было приятно, — а над склоном — верхушки колоколен кирхи и костела, сейчас уже без крестов. Левее этого склона над Московской улицей — колокольня Успенского Кафедрального собора с золотым куполом, тоже уже без креста, и остановившимися, — навсегда? — часами под куполом, такая высокая, что, глядя издали, не замечаешь и самого собора, — в нем теперь какие-то мастерские и склады, но сохранилась надпись над входом под колокольней: «Богу — спасителю от нашествия галлов и с ними двунадесяти язык».

...Тихая темная ночь под Пасху. Начинает накрапывать теплый дождик, но, спохватившись, перестает. Пахнет весной. Для этого часа много людей. Приподнятое торжественное настроение. Бабуся, Лиза и я идем в нашу Москалевскую церковь. С нами папа, но он идет в Успенский собор. Так хочется написать отцу — он бы понял, что мое положение безвыходное, и иначе я поступить не могу. Но он столько в жизни пережил, что нанести еще и этот удар я не могу. И никому не скажешь — ни Марийке, ни дома, никому... Пусть будет несчастный случай — так легче им всем перенести. Все решено и все продумано. А что-то тревожит, как покалывает... Что-то новое. Но что?