Конец света

Евдокимова Наталья

Но за полтора месяца мы успевали нахвататься лета по выгоревшую макушку. И что удивительно: всё за такое короткое время созревало, урожаи были большими и кормили нас до следующего короткого лета.

Моя мама, конечно, ныла. Печку топить она не хотела, уголь таскать отказывалась, на огороде возилась неохотно. Папа говорил:

– Я тебя понимаю.

И почти

всё делал сам. Кроме еды, конечно. А мне нравилось. Нравилось выгребать из-под печи золу, а когда в ней пылал огонь, я часто приоткрывал печную дверцу и подолгу на него смотрел. Нравилось, как мама убирала и возвращала чугунные кольца, чтобы поставить на огонь казанок нужного размера. А когда мама пекла в большой печи хлеб, мы с Фетом сидели, мыча от удовольствия и насыщаясь одним только запахом.

– Два кирпичика и три круглых, – приговаривал, млея, Фет.

Теперь-то мама любит вспоминать, как в том мире было здорово, какой там был чистый воздух. Какими мы были славными и неиспорченными детьми: не гнались за кю, помогали по дому. А тогда, в том мире, недовольно бурчала:

– Этим детям только подавай трудности. Чем тяжелее жить, тем им интереснее. Хоть в тайге, хоть в тундре, хоть в чистом поле. А нам каково?

И дальше «бу-бу-бу, бу-бу-бу». Сейчас-то она повеселела: все-таки цивилизация. Хотя не всё в том мире казалось таким уж сложным – электричество ведь было, вот без него попробуй…

Зимой мы с Фетом строили большие снежные горки, поливали их водой и катались до умопомрачения. Мой папа помог нам описать режим, чтобы с горки нас скатывало еще быстрее. Прыгали на снег с крыши, предварительно просвечивая режимами окрестности, чтобы ни на что не наткнуться. Делали каток в любом понравившемся нам месте – за что нам попадало и от моей мамы, и от папы; и мама Фета, свалившись на льду, который покрывал тонкий слой снега, смотрела на нас очень выразительно.

В школе училось семь человек. В нашем классе было всего два ученика: я и Фет. А класс нам достался достаточно большой – человек на пятнадцать. Когда нашей учительнице надоедало, что мы с Фетом перешептываемся или рисуем друг у друга в тетрадках, она рассаживала нас: меня на первую парту в первом ряду, Фета на последнюю парту в третьем. И порой говорила нам, что наш класс – самый слабый. Мы сдержанно хохотали. А Фет шутил:

– Ага, даже бункер вдвоем с места не сдвинем.

И мы снова хохотали – уже открыто.

Иногда учительница пропадала на несколько дней. Говорили, что она уходила зарабатывать кю – хотела в следующем мире пожить по-человечески. Учителей не хватало, и нам приходилось заниматься с другими классами. Один человек в нашей школе учился в первом классе, два – в пятом и два – в девятом. Нам давали полную свободу выбирать, к кому присоединиться.

Мы просиживали свое время в девятом. Там учились две дылды-девчонки. Учитель у них был тоже один, как и у нас, –

учителей не хватало. Эти девчонки тратили кю на то, чтобы сердечки, которые они вырисовывали в тетрадях, получались красивее. А учитель им в это время пытался втолковать основы. Он так старался всё объяснить, что даже нам многое было понятно. А девчонки, если их вызывали к доске, бросали на нас умоляющие взгляды, чтобы мы подсказали.

Такие великовозрастные девчонки бывают добродушными и глупыми, как подросшие щенки. Мы их подкармливали бутербродами, и они, довольные, помогали нам с рисованием. Звали их похоже: Глаша и Маняша.

Иногда мы собирались с Фетом у него или у меня, просто повторяли имена этих девчонок, и нам уже было смешно.

– Глаша и Маняша, – подпрыгивал на месте Фет. – Ха-ха-ха.

А я говорил:

– Ой, я не могу, – хватался за живот, падал на кровать и долго хохотал.

Фет снова певуче тянул:

– Гла-а-а-а-а-а-а-а… ша-а-а-а…

А я, смеясь и плача, умолял:

– Ой, Фет, ну пожалуйста, ну не надо.

– И Маняша! – добивал меня добрый мальчик.

В тот последний день я стоял, одетый, у нашего дома, прыгал на месте, а рюкзак хлопал у меня за спиной. Я задирал голову и смотрел на облака. Они были высокими, розовыми и морозными. От них становилось холоднее, чем на самом деле. Фет собирался долго, и я готов был снова идти проверять – уж не уснул ли он.

Калитка качнулась, и в наш двор вошел Лис, первоклассник. Он был рыжим, веснушчатым и воинственным. И он здорово шепелявил из-за выпавших молочных зубов.

– Я сегодня с вами, – сказал он. – Срочные дела у моей учительницы, я ее по дороге встретил.

– Какие это? – насторожился я.

Лис обиделся:

– Я же сказал – срочные!

Ясно: не знает. Я подошел к Лису, поснимал хлебные крошки у него с воротника.

– Еще воробьи заклюют, – пугнул его я.

– Сам кого хочешь заклюю, – буркнул Лис. – Где Фет-то?

Иногда Фет вспоминается мне таким, какой он вышел к нам в тот день. Маленькая гора. В шапке-ушанке, в унтах, шубе.

Он шел, переваливаясь с ноги на ногу. Лицо было замотано шарфом, только глаза сверкали.

– Мама сказала, что холодно, – глухо, из-под шарфа, сказал он.

– Твоя мама же спит, – напомнил ему я.

Фет медленно повернулся к нам:

– А я ее разбудил. Будил-будил, а она только сказала мне: «Холодно сегодня, оденься», – и снова спать. Вот я и оделся.

Лис посмотрел на Фета как на дурака. Сам мальчишка был в легкой курточке и тонких брюках.

– Режим повышенного теплосбережения включил бы, – посоветовал он. – Чтобы дойти до школы, немного надо.

– Нет, ты не понимаешь, – сказал ему Фет из-под шарфа. – Я просто послушный.

– Как на конец света оделся, – буркнул Лис.

Мы шли по заснеженной дороге, на которой виднелись чьи-то одинокие следы. Из печной трубы школы валил дым, вкусно пахло булочками. На крыльце школы шептались о чем-то Глаша и Маняша. Впереди был хороший день. А если чуть дальше вперед – то хорошая весна. И замечательное лето вслед за ней…