Конец главы
Шрифт:
Пока миссис Блейн доедала, Найджел вспоминал статью из справочника «Кто есть кто», который он изучал вместе с Сьюзен, прижавшейся к его плечу. В этой статье, посвященной Артуру Джералдайну, между «Учился в…» и «С 1925 в издательстве „Уэнхем и Джералдайн“» никаких сведений не было.
— В каком году агент «Дейли сан» покушался на невинность Миллисент Майлз? — спросил он, помолчав.
— Когда мы кончали школу — летом двадцать четвертого года.
— Да, совпадает.
— До чего таинственная личность, а? — ласково пошутила Клэр.
— Вы
— Не очень. Милли, по-моему, немножко стеснялась своих родителей. Чересчур грубые натуры для такой чувствительной души, какой она хотела слыть, — ох, мало во мне христианского милосердия! Они занимали половину обычного, довольно уродливого дома. Хотя миссис Майлз чрезвычайно гордилась своими владениями. Вечно мыла и смахивала пыль. И уж до чего у них было благопристойно! Помню, чай пили в гостиной, холодно там, как в морге, и все забито скверными безделушками. Чуть не полкомнаты занимала огромная стеклянная горка, набитая посудой, которой, я уверена, никогда не пользовались.
— А скажите, не была ли эта посуда такого нежно-абрикосового цвета? — равнодушно осведомился Найджел, опустив глаза.
Миссис Блейн изумилась:
— Да. Но откуда вы…
— Я забыла вас предупредить, — вмешалась Клэр. — У Найджела странный дар. Он настоящий колдун.
— Вы же не раз смотрели на эту посуду, миссис Блейн? Телепатические явления случаются гораздо чаще, чем принято думать, — уклончиво объяснил Найджел. — Наверное, ее продали, когда мистер Майлз обанкротился?
— Этого я вам сказать не могу. После той сцены у директрисы я больше у них не бывала. Очень рассердилась на Милли и на время с ней порвала.
— Но потом вы опять с ней стали встречаться?
— Да. Очень сочувствовала ей, когда отец обанкротился. И, конечно, зря, — она разыграла на этой почве такую душещипательную драму…
— Сколько времени она проработала в книжной лавке?
— По-моему, года два. Потом заболела — если не ошибаюсь, в двадцать шестом году, когда я была на втором курсе в Оксфорде. Сказала, что у нее туберкулез и она едет в санаторий, кажется, в Швейцарию. Теперь уже мне трудно припомнить. Вскоре мои родители тоже уехали из Уимблшема, и я потеряла с ней всякую связь.
— А с мужчинами она дружила, когда работала в книжной лавке?
Тут Джулия Блейн мало чем могла помочь. Она подозревала, что о своих настоящих романах Миллисент не распространялась, болтала только о воображаемых. К тому же в среде, где вращалась Миллисент, банкротство считалось позором, и местная молодежь первое время избегала ее. Миссис Блейн помнит, как этим возмущалась ее подруга.
— А о своих литературных опытах она вам рассказывала?
— О да. Не только рассказывала, но и заставляла читать, — сухо ответила миссис Блейн.
— Она когда-нибудь упоминала, что завела дружбу с молодым писателем, который ей помогает в этих трудах?
— Нет. Но я ведь говорю, что она умела быть очень скрытной.
Клэр, погрузив ложечку в гоголь-моголь,
— В двадцатые годы, по-моему, не было государственного здравоохранения?
— Совершенно верно, детка, не было. Я рад, что вас стали интересовать социальные вопросы.
— Тогда откуда же взялись деньги на санаторий?
— Помнится, она говорила, что расходы оплатил какой-то родственник, — сказала миссис Блейн. — Пообещала прислать адрес санатория, но так и не прислала.
— Простите, что я задаю наводящий вопрос, — медленно произнес Найджел. — Вам или вашим общим знакомым не приходило в голову, что на самом деле она едет рожать или делать аборт?
В Джулии Блейн заговорил мировой судья.
— В то время безусловно не приходило, — решительно заявила она. — Мне, во всяком случае. А если и были какие-то сплетни, я их не слышала. Но в общем это вполне вероятно. Милли была очень бледна. И, помню, когда я в последний раз повезла ее на пикник, ее тошнило. Я-то по неведению приписала это туберкулезу.
— При вас она никогда не называла фамилию Протеру? Или Рокингем? Или Джералдайн?
— Не помню.
Найджел ничего другого и не ждал. Если у Миллисент Майлз в восемнадцать или девятнадцать лет и была связь с мужчиной, она наверняка держала ее в секрете.
— Она использовала людей, — продолжала Джулия Блейн. — Это основное ощущение, которое с тех давних пор у меня от нее осталось. Использовала бесстыдно и безжалостно, как хитрый ребенок использует взрослых.
— Она, видимо, использовала и всех троих мужей, — заметила Клэр. — Думаю, что не брезговала и знакомыми, выводя их в своих нелепых романах.
— О Господи! — простонал Найджел. — Только не говорите, что мне их придется читать!
— Не придется. Я уже прочла.
— Что-о?!
— Пока что первый. Вчера нашла книжку. Изданную в двадцать восьмом году. История невинной молоденькой машинисточки, у которой шашни с очаровательным бездельником. Ее бросают, подвергают остракизму и вообще всяческим унижениям, а потом она выходит замуж за сына хозяина, работягу, который всегда ее любил, молчаливо, скромно и почтительно.
— Боже мой! А ведь первые произведения, как говорят, всегда носят автобиографический характер.
Вскоре после этого деловитая миссис Блейн сказала, что ей пора идти. Найджел выудил у нее кое-какие имена, но не то, которое его больше всего интересовало, тут миссис Блейн не могла ему помочь. Вернувшись в Уимблшем после войны на вечер выпускников, она узнала, что книжную лавку вместе с ее владельцем разбомбило в 1940 году.
«Это проклятое дело — лабиринт из одних тупиков», — говорил себе Найджел, шагая на Флит-стрит. Однако в редакции «Дейли сан» одна из его маловероятных догадок подтвердилась. Заведующий редакцией, с которым он по телефону договорился о встрече, распорядился порыться в архиве. Агентом по распространению «Дейли сан» в районе Уимблшема в 1924 году был некий Артур Джералдайн.