Кондотьер
Шрифт:
— Итак, ваше имя, звание, гражданство? — задал вопрос Зарецкий, возвращаясь к столу.
— Генрих Хорниссе, гражданин Швейцарской конфедерации, воинского звания не имею.
— Однако вы известны, как полковник Хорн, разве нет?
— А Петр Константинович — как государь-император, и что с того?
— Допустим, — капитан достал из кармана и положил на стол российский общегражданский паспорт, неторопливо пролистал страницы. — Однако, согласно этому документу, вы, сударь, находитесь в русском подданстве, и зовут вас Генрих Николаевич Шершнев.
— Для протокола! — Генрих снова повернулся
— И в самом деле! — Зарецкий, словно бы даже обрадовался. — И бог с ним! Вы ведь не тот Шершнев, что в паспорте. Вы не Николаевич, а Романович!
— Слишком много слишком сложных русских имен, — покачал головой Генрих. — Я запутался. Попробуйте объяснить простыми словами, о чем мы, собственно, говорим? Вы обвиняете меня в подделке документов?
— Нет, я обвиняю вас в том, что вы, сударь, государственный изменник, предатель и подлец, лишенный решением военного трибунала званий и наград и приговоренный к бессрочной каторге. Я обвиняю вас в том, что вы бежали с каторги, убив при этом одиннадцать человек, в том числе, нескольких жандармов и офицеров при исполнении. То есть, в дополнение к прошлым вашим винам, вы так же убийца и беглый каторжник. И этого вполне достаточно, чтобы вздернуть вас по решению военно-полевого суда, а состав его согласно Уложению о военно-полевых судах на Императорском Военно-морском Флоте может ограничиваться двумя старшими офицерами. Я капитан Первого ранга, Ольга Федоровна — вежливый кивок в сторону женщины, — капитан-лейтенант. Как полагаете, можем мы вас повесить?
— Не можете! — Генрих едва не улыбнулся, поняв, откуда у этой истории «ноги растут». Капитан почти слово в слово пересказал один печальной памяти оперативный документ, гулявший лет двадцать назад по просторам Империи, от одной «право имеющей» конторы к другой и обратно.
— Это отчего же?
— А оттого, милостивый государь, — улыбнулся Генрих, что нет, и никогда не было такого человека — Генриха Романовича Шершнева. И суда над ним не было. И на каторге он не сидел, а значит, с нее и не бежал. Шершнев — фантом. Идите и поищите, господин флотский дознаватель, свидетельство о рождении этого Шершнева! Запись в церковной книге? Решение суда? Кого вешать-то станете? Анонима, которого вы по ошибке приняли за беглого преступника, имени которого даже не знаете?
— Вы будете отрицать, что служили в Первом Шляхетском полку? — подался вперед капитан Зарецкий, глаза его сузились, скулы побледнели. Он еще ничего не понял, но — не дурак — уловил самую суть.
— Нет, — покачал головой Генрих, — Не буду. Служил. Но вам, сударь, придется побегать в поисках людей, которые могли бы это подтвердить.
— Найдем.
— Но не сегодня, а время, между тем уходит.
— Мы не торопимся.
— Торопитесь! — возразил с улыбкой Генрих. — Вы не забыли, случаем, кого арестовали вместе со мной? Вы уверены, что за домом не велось наблюдение, и о случившемся не доложено по инстанции?
— Стоп! — поднял руку Зарецкий. — У нас есть записи в архиве полка, экзамен в Академии…
— Нету!
— Объяснитесь.
— Из
— Мы найдем свидетелей.
— Найдете.
— Есть еще ваш портрет работы Серебряковой… — вступила в разговор Ольга.
— То ли мой, то ли нет.
— Но моя матушка может стать важным свидетелем, — кокетливая улыбка.
— Свидетелем чего? — Генрих смотрел на нее с жалостью, при других обстоятельствах она могла стать его дочерью. — Она была моей женой, Ольга Федоровна, но вот Шершневой она никогда не была. Созвонитесь с ней, спросите. Посмотрим, что она ответит. Но, если и ответит… Вы понимаете, госпожа капитан-лейтенант, что ее свидетельство поставит в крайне неловкое положение вашу сводную сестру, которую вы до сих пор считали родной?
— Даже так? — усмехнулся Зарецкий. — Какой мелодраматический поворот! Браво, полковник! Вы не будете возражать, если я пока буду вас так называть? Настоящего-то своего имени вы не называете… Или все-таки назовете? — Зарецкий достал пачку голландских сигарет и протянул Станиславской. — Ольга Федоровна, как считаете, сможем мы разговорить нашего господина Н. или нет? Свидетелей мы могли бы и позже к делу подверстать…
— Совершенно с вами согласна, Лев Константинович! — по внешним признакам подброшенная Генрихом «горсть вшей» никакого неудобства капитан-лейтенанту не причиняла. Услышала, даже глазом не повела. — В любом случае, следует попробовать. Попытка ведь не пытка, — улыбнулась она, закуривая, — не правда ли, Генрих Романович?
«Н-да, похоже, я влип: дамочка-то не просто так актриска, она на всю голову больная!»
— Дело ваше, господа! — держать лицо Генрих умел, недаром слыл отменным игроком в покер. Другое дело, как долго ему позволят это лицо иметь.
— Дело ваше, — повторил он, рассматривая контрразведчиков, безмятежно покуривавших за столом, словно хрестоматийная парочка из голландских фильмов после обязательной постельной сцены. — Но учтите, обратной дороги не будет.
— Пугаешь, старый хрыч? — Ольга встала из-за стола и неторопливо пошла к нему. Довольно высокая, хотя и ниже Натальи. Фигуристая, если иметь в виду грудь и бедра, длинноногая. Таким женщинам идут длинные узкие юбки и приталенные жакеты, но и покачивание бедрами при ходьбе на высоких каблуках кое-что добавляло к портрету Ольги Берг.
— Напоминаю!
— И зря! — она с ходу ударила его по ушам. Без подготовки, не меняя выражения лица. Таким же, «заинтересованно вежливым» оно оставалось и тогда, когда пережив приступ острой боли, Генрих открыл глаза.
Он лежал на полу, а она склонялась над ним. Дымящаяся сигаретка в углу пухлых губ, взгляд целеустремленный, безжалостный.
— Больно тебе, старче? — голос чистый, произношение интеллигентное. — Страшно тебе, старче?
— В куклы не доиграла? — спросил Генрих. — Или оргазма не испытываешь?