Кондотьер
Шрифт:
Копыта княжеского коня бьют в брусчатку плаца, генерал тяжело поворачивается, привстав на стременах и обозревая строй.
И сразу же начинают бить барабаны.
«Чертовы барабаны…»
Барабанная дробь, воронье карканье, мелкий редкий снег, срывающийся с низкого серого неба, словно бы выплавленного из скверного чугуна, и комендантский взвод, печатая шаг, приближается откуда-то справа. Сжимает горло, будто в предчувствии петли, и Генрих ощущает, как холодный — с запахом мороза и студеного моря — воздух режет мелкими острыми льдинками горло и легкие.
«Это жизнь, — вдруг понимает он. — И это то, что
Перед глазами проходит все действо по порядку. Зачитывание приговора, срывание погон и орденов, ломание шпаги, гнусный спектакль с расстрелом, остановленным в последнее мгновение отмашкой генерал-адъютанта Засекина, кандалы…
— Покайтесь, Генрих Романович! — предлагает Засекин. — Государь проявил милость, а вам, сударь, стоило бы проявить благоразумие. Не тогда, так сейчас!
— Передайте, что он зря оставил меня в живых…
А потом, как и всегда в этом сне, шум, громкие невнятные голоса, и кровавый туман, застилающий взгляд…
Сон этот обычно ни к чему хорошему не приводил — проверено практикой. Дела шли неважно, и настроения что-то менять, не было, хоть убей. Возможно, правда, что причина крылась не в самих делах, а именно в состоянии души, которое и провоцировало все остальное, но, как говорят в России, что в лоб, что по лбу, особой разницы нет.
Расставшись с Натальей, Генрих первым делом оторвался от всех приставленных к нему хвостов, вернее парни Людвига отсекли наружное наблюдение, не сильно заботясь о том, чьи это были топтуны и зачем, и вывели командира к старенькому, ушедшему в топкую землю едва ли не до середины окон, неприметному трактиру на Солдатской улице в Гавани. Там Генрих провел следующие два с половиной часа утреннего времени, подгадав так, чтобы успеть на такси на Боровую улицу ровно в полдень. Но до встречи с Карварским и Натали было еще далеко, и Генрих заказал яичницу по-малоросски с жареным салом, помидорами, луком и сладким перцем.
Он вышел из квартиры на Малом проспекте, толком не позавтракав, если только чашка крепкого чая и пятьдесят граммов коньяка с папиросой не заменяют полноценный завтрак. Жизненный опыт подсказывал, что не заменяют, и даже более того, пустой желудок легко провоцирует депрессию, тогда как полный — склоняет к благодушию.
«И ко сну клонит, но спать мне нынче недосуг!»
— Итак! — Генрих взялся за яичницу и посмотрел на Людвига, устроившегося напротив с точно такой же порцией. — Приступай, но не торопись. Говорят, все дело в тщательно прожеванной пище!
— Это точно, — согласился Людвиг. Он неторопливо намазал масло на ломоть белого пшеничного хлеба, положил сверху кусок ветчины и, поколебавшись мгновение, добавил пластинку жирного швейцарского сыра. — Совершенно не успеваю нормально поесть, командир. Все какой-то, прости господи, перекус: пирожки да вариации на тему. С чего начнем?
— А какие есть предложения?
— Пункт первый: инцидент на Крюковом канале, — начал перечислять Людвиг, одновременно, приступая к еде. Одно другому, в его случае, отнюдь не мешало. — Пункт второй: баронесса, ну это как бы взаимосвязанные дела, но вот вопрос об Ольге Федоровне Берг я бы предложил вывести в отдельное производство.
— Хорошо, — согласился Генрих, — пусть флотская контрразведка будет у нас третьим пунктом программы.
— Карварский и Варламов.
— Как один пункта или два разных?
— Я бы их объединил в производстве, и по логике вещей, да и с практической точки зрения.
— Принято, дальше!
— Бекмуратов.
— Хорошо.
— Остается только Профессор.
— Вот с профессора и начнем, — предложил Генрих и стал сооружать себе бутерброд на манер Людвигова шедевра. — И не забудь, времени у тебя час с четвертью. Потом я с Комаровским встречаюсь, у меня, знаешь ли, чем дальше, тем больше недоумений образовывается. Это же надо так засрать огород!
— Кстати об огороде! Я позволил себе вызвать в город еще пару звеньев, чтобы усилить группировку, а то, простите за грубость, командир, чем дальше в лес, тем больше дров!
— Пару звеньев?
— Три звена и группу огневой поддержки.
— А связь, транспорт, логистика?
— Так точно! — «поник повинной головой» Людвиг. — Штабная группа и весь третий отдел в полном составе.
— Полагаешь, все так плохо? — спросил Генрих и с удивлением посмотрел на кулинарное чудо, созданное им между делом.
— Напротив, командир! — улыбнулся довольный собой Людвиг. — Полагаю, что все просто замечательно, но кашу маслом не испортишь, ведь так?
Людвигу хорошо за тридцать. Не мальчик, а серьезный мужик, прошедший долгий путь от полевого разведчика до начальника Особого Отдела «Цюрихских шершней». Среднего роста, крепкий, но не выделяющийся в толпе, спокойный и уверенный в себе мужчина. Майор Людвиг — в соответствии с прижившейся в «Цюрихском ковене» традицией носить немецкие имена. И дело тут не столько в дислокации штаба — немецкоязычный кантон, все-таки, — сколько в том, что полковника Хорна зовут Генрих. Так и повелось, что, вне зависимости от происхождения, всех окружающих Генриха офицеров звали на немецкий лад Конрадами и Германами. Однако Людвигу менять имя практически не пришлось. Он родился в Праге, и звали его Людек.
— Скажи, Людвиг, — между делом, под разговор и «конструктивную» дискуссию, яичница кончилась, а вслед за ней ушел сибирский пирог с язем, и в дело пошли сладкие пирожки, — хазары, по-твоему, евреи или нет? Мне в данном случае важен «глас народа», а не теоретические выкладки.
— Ну, — почесал затылок Людвиг, — по мне так, важнее, с кем дружишь и против кого. В этом смысле, какие же они евреи? Ты бы, командир, еще о караимах спросил! Опять же, мне, собственно, по фигу, как ты знаешь, но мою маман удар хватит, если, я положим, решу жениться на ихней девушке, — по-русски Людвиг изъяснялся виртуозно, хотя язык ему был не родной. — Это все равно, что на православной жениться. Для моей матушки, любая девушка не из наших — шиксе. И этого слова, прости, командир, я тебе переводить не стану.
— Урки на каторге звали шиксами малолетних блядей.
— Ну, значит, ты в курсе, — ухмыльнулся Людвиг. — А что тебе вдруг хазары «приспичили»?
— Ну, я, вроде, и сам…
— Господи прости, командир! — возвел глаза к потолку Людвиг. — И когда ты из хазар вышел? Лет триста назад?
— Да, нет, — покачал головой Генрих, — я свой род от Яркая Мурсы веду, а он на Крым с русскими ходил в 1423.
— Пятьсот лет… — кивнул Людвиг, отхлебывая из кружки горячий сбитень. — И женился, небось, на русской…